Фандом: Лига Справедливости. Он подумал, что самое время признаться себе в том, что это было неизбежно. Что он ступил на тропу, с которой не мог бы сойти без потерь.
Добавить в моё избранное
7 мин, 53 сек 7235
— Доброе утро, Мастер Брюс.
— Только светает, Альфред. Иди к себе. Тебе нужен полноценный сон.
— Я не уверен…
— Отправляйся к себе. Всё будет в порядке.
— Позвольте мне хотя бы проверить бинты.
— Альфред, твои драгоценные простыни чисты, как совесть Гордона, уверяю тебя, — но Уэйн всё равно развязал пояс халата, показывая перевязанное бедро и бинты на плече. — Если я дошёл, значит, беспокоиться не о чем.
Убелённый сединами слуга учтиво кашлянул:
— Когда он рядом, всегда есть, о чём беспокоиться.
Брюс согласился с этим неохотно. Он знал, что старина Альфред прав, чертовски прав. Но признавать, что ситуация не полностью под его контролем, было не слишком приятно.
Пенниуорт начал подниматься по лестнице достаточно резво для пожилого человека, ко всему прочему, спавшему от силы часа четыре. Но дворецкому Уэйнов это не было в тягость — вероятно, дело привычки. Такие беспокойные ночи ему сулила каждая неделя, порой — несколько раз кряду. Сперва это было трудно для всех членов Бэт-семьи, но сейчас даже те, кто в силу каких-то обстоятельств не мог быть на патруле, не мог заставить себя уснуть в то время, в которое Бэтмен с ними или без них выбирался в город.
Зато каждый из них научился быстро восстанавливать силы посредством сна, даже кратковременного и не дающего приятного чувства того, что выспался. К такому отдыху, без снотворных средств, в кромешной, но нисколько не кажущейся устрашающей темноте без видений вовсе и прибегнул сам Брюс. И теперь, пройдя медленно к платформе, где он мог переодеться, Уэйн не ощущал, что его атакуют яростно тени прошлого, которые окрасились прошлой ночью в гнуснейшие цвета, вновь выцепленные ловко глубоко из хранилища памяти. Он по-прежнему чувствовал сожаление и боль, а ножевая рана в бедре всякий раз отзывалась резью и жжением на движения, но это были лишь факты, с которыми он привык работать. Не нечто такое, за что можно было бы схватиться и вывести из душевного равновесия одним рывком.
Он подумал, что самое время признаться себе в том, что это было неизбежно. Что он ступил на тропу, с которой не мог бы сойти без потерь. Сомнительно даже то, что он может сойти вовсе и направиться хоть сколько-нибудь другим путём.
Привычное уже ощущение того, что он вернулся в свою раковину — в кевларовый панцирь, защищающий уязвимую человеческую плоть. Сейчас это была корка, скрывающая сплошную, не видимую глазом рану. Но это было и нечто большее, нечто такое, что порой заставляло Брюса задаваться вопросами. Вопросами, которых хотелось бы избежать.
Взгляд через прорези в маске — линзы можно не опускать. Ноги тяжело ступают по металлическим панелям. Костюм позволяет не тревожить особо рану — сейчас, когда не нужно напрягать все свои силы. Перевязка тоже делает своё. На ходу надеть перчатки.
В полном облачении перед кушеткой.
Джокер открывает глаза. Зрачки реагируют на свет — резко сужаются, но после немного расширяются. Он часто моргает, пытаясь привыкнуть к яркому освещению операционной. Смотрит на сидящего рядом сперва с любопытством, затем с ухмылкой на алых и без запёкшейся крови губах.
Здесь же лежал Робин, и он открыть глаза уже не смог.
— И тебе доброго утра, ушастый. Так и будешь молчать? Что приуныл? Уже раскаиваешься в содеянном?
Бэтмен молча опустился на стул. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда по бедру, подобно электрическому импульсу, побежала вверх жгучая, приглушенная обезболивающим боль.
— Какие мы угрюмые. Бэтс, пора уже понять, что даже закадычные друзья ссорятся порой. Знаешь, как я ревновал тебя к этой пташке? Ну, тому парнишке, который вокруг тебя вился и…
— Не смей.
— Он был такой занозой в заднице… — короткий смешок вырвался из сжатого в момент горла. — Он сам полез, ты знаешь. Я даже кормушку не успел сколотить.
— Да ты… Ты… — потеряв над собой контроль, Бэтмен сдавил шею лежащего сильнее, опять подводя его к опасной грани.
Клоун захрипел, ударил слабо несколько раз по ладони мужчины и стиснул запястье Брюса. Холодные пальцы не могли совладать с сильной рукой и лишь крепко держали её, закрытую кевларом.
— Я п-понять не могу, тебе нравится видеть, как… Я задыхаюсь… Или ты решил… кх… Закончить то, что вчера начал?
Перед глазами Джокера поплыло. Словно сквозь пелену он расслышал холодно сказанное: «Нет», и смог, наконец, сделать вдох.
— Правильно. Ты и не завершишь начатое никогда. Ты любишь меня больше, чем кого-либо другого. Как ещё объяснить то, что твой Чудо-болванчик мёртв, а я пока живу?
Кожа на щеке запылала от резкой пощечины. На мучнисто-белой гладкой щеке с выпуклой змейкой шрама проступил едва различимый красноватый след. Ярче он и не мог быть на этой выбеленной химикатами, обожжённой коже. Джокер потирает щёку, и губы растягиваются в ещё более широкую, убийственно безумную улыбку.
— Только светает, Альфред. Иди к себе. Тебе нужен полноценный сон.
— Я не уверен…
— Отправляйся к себе. Всё будет в порядке.
— Позвольте мне хотя бы проверить бинты.
— Альфред, твои драгоценные простыни чисты, как совесть Гордона, уверяю тебя, — но Уэйн всё равно развязал пояс халата, показывая перевязанное бедро и бинты на плече. — Если я дошёл, значит, беспокоиться не о чем.
Убелённый сединами слуга учтиво кашлянул:
— Когда он рядом, всегда есть, о чём беспокоиться.
Брюс согласился с этим неохотно. Он знал, что старина Альфред прав, чертовски прав. Но признавать, что ситуация не полностью под его контролем, было не слишком приятно.
Пенниуорт начал подниматься по лестнице достаточно резво для пожилого человека, ко всему прочему, спавшему от силы часа четыре. Но дворецкому Уэйнов это не было в тягость — вероятно, дело привычки. Такие беспокойные ночи ему сулила каждая неделя, порой — несколько раз кряду. Сперва это было трудно для всех членов Бэт-семьи, но сейчас даже те, кто в силу каких-то обстоятельств не мог быть на патруле, не мог заставить себя уснуть в то время, в которое Бэтмен с ними или без них выбирался в город.
Зато каждый из них научился быстро восстанавливать силы посредством сна, даже кратковременного и не дающего приятного чувства того, что выспался. К такому отдыху, без снотворных средств, в кромешной, но нисколько не кажущейся устрашающей темноте без видений вовсе и прибегнул сам Брюс. И теперь, пройдя медленно к платформе, где он мог переодеться, Уэйн не ощущал, что его атакуют яростно тени прошлого, которые окрасились прошлой ночью в гнуснейшие цвета, вновь выцепленные ловко глубоко из хранилища памяти. Он по-прежнему чувствовал сожаление и боль, а ножевая рана в бедре всякий раз отзывалась резью и жжением на движения, но это были лишь факты, с которыми он привык работать. Не нечто такое, за что можно было бы схватиться и вывести из душевного равновесия одним рывком.
Он подумал, что самое время признаться себе в том, что это было неизбежно. Что он ступил на тропу, с которой не мог бы сойти без потерь. Сомнительно даже то, что он может сойти вовсе и направиться хоть сколько-нибудь другим путём.
Привычное уже ощущение того, что он вернулся в свою раковину — в кевларовый панцирь, защищающий уязвимую человеческую плоть. Сейчас это была корка, скрывающая сплошную, не видимую глазом рану. Но это было и нечто большее, нечто такое, что порой заставляло Брюса задаваться вопросами. Вопросами, которых хотелось бы избежать.
Взгляд через прорези в маске — линзы можно не опускать. Ноги тяжело ступают по металлическим панелям. Костюм позволяет не тревожить особо рану — сейчас, когда не нужно напрягать все свои силы. Перевязка тоже делает своё. На ходу надеть перчатки.
В полном облачении перед кушеткой.
Джокер открывает глаза. Зрачки реагируют на свет — резко сужаются, но после немного расширяются. Он часто моргает, пытаясь привыкнуть к яркому освещению операционной. Смотрит на сидящего рядом сперва с любопытством, затем с ухмылкой на алых и без запёкшейся крови губах.
Здесь же лежал Робин, и он открыть глаза уже не смог.
— И тебе доброго утра, ушастый. Так и будешь молчать? Что приуныл? Уже раскаиваешься в содеянном?
Бэтмен молча опустился на стул. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда по бедру, подобно электрическому импульсу, побежала вверх жгучая, приглушенная обезболивающим боль.
— Какие мы угрюмые. Бэтс, пора уже понять, что даже закадычные друзья ссорятся порой. Знаешь, как я ревновал тебя к этой пташке? Ну, тому парнишке, который вокруг тебя вился и…
— Не смей.
— Он был такой занозой в заднице… — короткий смешок вырвался из сжатого в момент горла. — Он сам полез, ты знаешь. Я даже кормушку не успел сколотить.
— Да ты… Ты… — потеряв над собой контроль, Бэтмен сдавил шею лежащего сильнее, опять подводя его к опасной грани.
Клоун захрипел, ударил слабо несколько раз по ладони мужчины и стиснул запястье Брюса. Холодные пальцы не могли совладать с сильной рукой и лишь крепко держали её, закрытую кевларом.
— Я п-понять не могу, тебе нравится видеть, как… Я задыхаюсь… Или ты решил… кх… Закончить то, что вчера начал?
Перед глазами Джокера поплыло. Словно сквозь пелену он расслышал холодно сказанное: «Нет», и смог, наконец, сделать вдох.
— Правильно. Ты и не завершишь начатое никогда. Ты любишь меня больше, чем кого-либо другого. Как ещё объяснить то, что твой Чудо-болванчик мёртв, а я пока живу?
Кожа на щеке запылала от резкой пощечины. На мучнисто-белой гладкой щеке с выпуклой змейкой шрама проступил едва различимый красноватый след. Ярче он и не мог быть на этой выбеленной химикатами, обожжённой коже. Джокер потирает щёку, и губы растягиваются в ещё более широкую, убийственно безумную улыбку.
Страница 2 из 3
