Фандом: Ориджиналы. В тот день на главной площади города было многолюдно. Ветер полоскал разноцветные флаги, звонко журчал фонтан, а детвора носилась стайками от палатки к палатке, выпрашивая сладости у аргаанских купцов. В город приехала ярмарка из далекой Онтайи, их повозки были покрыты плотной, сшитой из множества ярких лоскутов тканью, а тянули их небывалые в этом краю звери — трехрогие, с бронзовой шкурой марлаки, чьи огромные толстые лапы были в обхвате сравнимы с деревом.
Добавить в моё избранное
7 мин, 23 сек 773
На следующий день, когда он пришел на поляну, музыкант уже ждал его. Он сидел в той же позе, что и вчера, и будто вовсе не шевелился, застыв посреди леса причудливой живой статуей. Ян хотел окликнуть его, но вдруг понял, что так и не узнал его имени.
— Я принес инструменты, только струн у меня нет.
— У меня есть запасные, но сперва закончи работу.
День уже клонился к вечеру, когда Ян доделал лютню. Он бережно провел рукой по гладкому боку, покрутил колки и отнес инструмент менестрелю.
— Я закончил.
Тот обернулся, взял его в руки и задумчиво провел пальцами по грифу.
— Отлично, я знал, что ты справишься. Теперь отдохни, а я натяну струны.
Ян устало привалился спиной к поваленному стволу, прикрыл глаза, вслушиваясь в звуки леса. Мысли были легкими и текучими, не хотелось думать ни о том, что он впустую потратил два дня, не продав ни одной поделки, ни о том, что медяков в кармане осталось совсем мало — едва хватит на неделю. Ян почти заснул, когда совсем рядом запели струны, и он резко открыл глаза.
Менестрель сидел на траве, наигрывая совсем простую мелодию, и когда Ян поднялся, молча кивнул ему на готовую лютню. Ян осторожно взял ее, провел огрубевшими, шероховатыми пальцами по струнам, и лютня отозвалась совсем тихой, едва слышной нотой. Потом он попытался повторить мелодию, которую играл менестрель, но пальцы, не привыкшие к такому, слушались плохо, задевали ненужные струны и казались Яну грубыми как необработанные деревяшки.
Струны вдруг жалобно всхлипнули, и только спустя секунду Ян понял, что это не он неосторожным движением задел их, а менестрель резко прервал песню.
— Нет, я так не могу… — прохрипел он глухо, едва слышно и, прижав пальцами струны, другой рукой прикрыл глаза.
— С вами все хорошо?
— Ты выбрал не того себе в учителя. Я принесу в твою жизнь только пустоту, ты можешь уйти, пока не поздно.
Ян ничего на это не ответил, только крепче прижал к себе лютню. Менестрель взглянул на него, и столько усталой обреченности было в его глазах, что внутри что-то сжалось в холодный комок.
— Но я не хочу уходить. Первый раз в жизни мне так сильно захотелось научиться музыке.
— Эта лютня не принесет тебе ни славы, ни богатства, — вздохнул менестрель и почти с ненавистью взглянул на свой инструмент. — Ты будешь играть искуснее всех, красивее всех петь, но твоя жизнь будет пуста. Я долго бродил по свету, много человеческих жизней искал себе ученика и надеялся никогда не встретить. Но ты здесь, и, хотя твой приход принесет мне долгожданное забвение, я не хочу обрекать тебя на это проклятье.
— Вы думаете, я не справлюсь? — Яну было до слез обидно за напрасную надежду, за потраченное время, он почти не слушал, что говорит ему менестрель.
— Ты справишься так же, как справился в свое время я, но хочешь ли ты этого? Хочешь ли в кровь стирать пальцы, играя день и ночь, пока твое мастерство не достигнет нужных высот? Хочешь ли оставить свое прошлое, забыть даже свое имя ради призрачной красоты песни? Быть бессмертным менестрелем без дома, без друзей, жить одной лишь музыкой, кочевать по миру в поисках новых мелодий и рифм? — он почти кричал, срываясь в хрип, лицо его исказилось мукой, а глаза блестели.
— А что станет с вами? — Ян вздохнул и улыбнулся. Ему было спокойно и совсем не страшно от его слов.
— Я обрету покой. Стану душой твоей лютни, как мой учитель стал душой моей. Только такой инструмент может ранить и очаровать мелодией, проникнуть в сердца людей. Подумай хорошенько, Ян, ты будешь скитаться по свету сотни лет и нигде не сможешь остаться надолго, музыка будет тянуть тебя дальше, даже если ты смертельно устал. И ты не сможешь остановиться и передохнуть, пока так же, как я, не найдешь себе ученика.
— Мне нечего оставлять здесь, я и так бродяга, а имя мое знают разве что торговки на рынке да хозяин таверны. Раз вы согласились учить меня, то я не отступлюсь.
Менестрель на это лишь тяжело вздохнул и, расстегнув ажурную фибулу плаща, накинул его на Яна, прямо поверх истрепанной одежды. Он взял в руки свою старую, потемневшую лютню и, улыбнувшись на прощанье, положил тяжелую руку Яну на макушку.
Следующим утром пестрый караван из Онтайи собирался в путь. Фыркали запряженные в тяжелые повозки марлаки, разрывая лапами рыхлую землю, купцы о чем-то спорили меж собой на певучем южном наречии, а к повозке, стоящей на отшибе, подошел человек в темном плаще. Он бережно нес в руках красивую лютню, расписанную причудливыми узорами, и никто из каравана не обратил внимания, что это был вовсе не тот музыкант, которого они взяли с собой на родине.
— Я принес инструменты, только струн у меня нет.
— У меня есть запасные, но сперва закончи работу.
День уже клонился к вечеру, когда Ян доделал лютню. Он бережно провел рукой по гладкому боку, покрутил колки и отнес инструмент менестрелю.
— Я закончил.
Тот обернулся, взял его в руки и задумчиво провел пальцами по грифу.
— Отлично, я знал, что ты справишься. Теперь отдохни, а я натяну струны.
Ян устало привалился спиной к поваленному стволу, прикрыл глаза, вслушиваясь в звуки леса. Мысли были легкими и текучими, не хотелось думать ни о том, что он впустую потратил два дня, не продав ни одной поделки, ни о том, что медяков в кармане осталось совсем мало — едва хватит на неделю. Ян почти заснул, когда совсем рядом запели струны, и он резко открыл глаза.
Менестрель сидел на траве, наигрывая совсем простую мелодию, и когда Ян поднялся, молча кивнул ему на готовую лютню. Ян осторожно взял ее, провел огрубевшими, шероховатыми пальцами по струнам, и лютня отозвалась совсем тихой, едва слышной нотой. Потом он попытался повторить мелодию, которую играл менестрель, но пальцы, не привыкшие к такому, слушались плохо, задевали ненужные струны и казались Яну грубыми как необработанные деревяшки.
Струны вдруг жалобно всхлипнули, и только спустя секунду Ян понял, что это не он неосторожным движением задел их, а менестрель резко прервал песню.
— Нет, я так не могу… — прохрипел он глухо, едва слышно и, прижав пальцами струны, другой рукой прикрыл глаза.
— С вами все хорошо?
— Ты выбрал не того себе в учителя. Я принесу в твою жизнь только пустоту, ты можешь уйти, пока не поздно.
Ян ничего на это не ответил, только крепче прижал к себе лютню. Менестрель взглянул на него, и столько усталой обреченности было в его глазах, что внутри что-то сжалось в холодный комок.
— Но я не хочу уходить. Первый раз в жизни мне так сильно захотелось научиться музыке.
— Эта лютня не принесет тебе ни славы, ни богатства, — вздохнул менестрель и почти с ненавистью взглянул на свой инструмент. — Ты будешь играть искуснее всех, красивее всех петь, но твоя жизнь будет пуста. Я долго бродил по свету, много человеческих жизней искал себе ученика и надеялся никогда не встретить. Но ты здесь, и, хотя твой приход принесет мне долгожданное забвение, я не хочу обрекать тебя на это проклятье.
— Вы думаете, я не справлюсь? — Яну было до слез обидно за напрасную надежду, за потраченное время, он почти не слушал, что говорит ему менестрель.
— Ты справишься так же, как справился в свое время я, но хочешь ли ты этого? Хочешь ли в кровь стирать пальцы, играя день и ночь, пока твое мастерство не достигнет нужных высот? Хочешь ли оставить свое прошлое, забыть даже свое имя ради призрачной красоты песни? Быть бессмертным менестрелем без дома, без друзей, жить одной лишь музыкой, кочевать по миру в поисках новых мелодий и рифм? — он почти кричал, срываясь в хрип, лицо его исказилось мукой, а глаза блестели.
— А что станет с вами? — Ян вздохнул и улыбнулся. Ему было спокойно и совсем не страшно от его слов.
— Я обрету покой. Стану душой твоей лютни, как мой учитель стал душой моей. Только такой инструмент может ранить и очаровать мелодией, проникнуть в сердца людей. Подумай хорошенько, Ян, ты будешь скитаться по свету сотни лет и нигде не сможешь остаться надолго, музыка будет тянуть тебя дальше, даже если ты смертельно устал. И ты не сможешь остановиться и передохнуть, пока так же, как я, не найдешь себе ученика.
— Мне нечего оставлять здесь, я и так бродяга, а имя мое знают разве что торговки на рынке да хозяин таверны. Раз вы согласились учить меня, то я не отступлюсь.
Менестрель на это лишь тяжело вздохнул и, расстегнув ажурную фибулу плаща, накинул его на Яна, прямо поверх истрепанной одежды. Он взял в руки свою старую, потемневшую лютню и, улыбнувшись на прощанье, положил тяжелую руку Яну на макушку.
Следующим утром пестрый караван из Онтайи собирался в путь. Фыркали запряженные в тяжелые повозки марлаки, разрывая лапами рыхлую землю, купцы о чем-то спорили меж собой на певучем южном наречии, а к повозке, стоящей на отшибе, подошел человек в темном плаще. Он бережно нес в руках красивую лютню, расписанную причудливыми узорами, и никто из каравана не обратил внимания, что это был вовсе не тот музыкант, которого они взяли с собой на родине.
Страница 2 из 2
