Фандом: Лига Справедливости. Джек Напьер тщетно пытается устроиться стендап-комедиантом после того, как бросил работу инженера. С тех пор жизнь изменилась не в лучшую сторону. Давно ли стало видно, что он нуждается в заработке, и нуждается срочно? Как всё повернулось таким образом, что он всерьёз раздумывает над предложением каких-то мелких сошек из трущоб Готэма?
Добавить в моё избранное
11 мин, 30 сек 11795
«А чего ты ждал? Здесь были полицейские, которые и обнаружили твою мёртвую Дженни, которая тебя уже не ждёт, и никогда не будет ждать… Откуда бы ты ещё узнал о её смерти и гибели твоего нерождённого сына?» — зашептал незнакомый голос в голове, ухмыляясь. Он ответил. Ответил!
А ему было нечем парировать.
Ботинки мерзко чавкали; за ним тянулся мокрый след. Когда петли на дверном проёме жалобно всхлипнули, он понял, насколько пусто теперь стало в их спальне. Только угловатое малиновое пятно мигало на том месте, где раньше было окно, да на полу была неудачная его розоватая копия. Всё остальное стало засасывающей тьмой, в которой лишь угадывались очертания предметов.
Пятно то вспыхивало, то потухало; цвет сокращался, как сердечная мышца. А ему казалось, что так колотится в нём одна-единственная навязчивая мысль. Но какая, понять он уже был не в состоянии. Напьер прошёл внутрь, наконец, решившись, дрожа всем телом не то от холода, сковавшего его тело слоями сырой ткани, не то от непосильного груза, который он, будучи на самом пике напряжения, не мог больше нести. Опустился на свежую постель со своей стороны. Притянул к себе подушку, пахнущую сладко, даже приторно, духами, уткнулся в неё мокрым лицом…
Вопль прорезал тишину в квартире под прохудившейся крышей, с окном, выходящим на стену соседнего дома. А после — истерический хохот.
«Теперь я, я буду смеяться над тобой. Слышишь? Я!»
Из петли за полой пальто со странной лёгкостью выскользнул нож. С ещё более уверенным движением и треском была вспорота чистая белая наволочка. Он встряхнул подушку — и ещё раз, и ещё, вновь начиная смеяться, горько и надрывно. Загрохотали разбившийся стакан, скинутая рывком с тумбочки следом настольная лампа, будильник, пепельница, давно уже пустовавшая, какие-то женские мелочи… Был опрокинут стол с вазой на нём, разбито зеркало на стене, падали одна за другой вещи, трещали швы.
В окружении перьев, лоскутов, осколков, обрывков газет и бумаг, обессиленный, он упал на колени, судорожно дыша. Хохот затих, всё ещё сотрясая его грудную клетку, всего его. Изнутри вырывались лишь слабые хрипы. Тревожно озираясь, Джек увидел мертвенно-бледное лицо, уставившееся на него пустыми глазницами и с одной стороны походящее на уголёк, раздуваемый порывами ветра (в окне, завешенном алыми шторами, мигала до сих пор неоновая вывеска захудалого бара на углу). Рот растянулся в страдательном оскале.
Ему и этого казалось недостаточно.
«Время вспороть тебя, выпотрошить, чтобы потом перекроить во что-то другое».
Нащупав нож, он сделал первый надрез, содрогаясь от пронзительной боли и смеясь.
«Как же это происходит? Может, твой отец-коп, надравшись в хлам, пришёл домой и решил наказать никчёмного сынка? Может, компрачикосы сделали тебе бесплатную пластическую операцию перед тем, как ты попадёшь в палату лордов?»
Окровавленное лезвие выпало из его руки, когда лицо перечеркнула широкая алая ухмылка. От поистине безумной боли впору было уже потерять сознание, но всё усиливающееся жжение, сконцентрировавшееся теперь в нижней части лица, в местах, где разошлась плоть и клочьями висела кое-где кожа, не собиралось прекращаться, так вот просто обрываться обмороком, вызванным болевым шоком. Зажмурившись, Джек, помогая себе руками, поднялся с пола — крохотный осколок зеркала, впившийся в его ладонь, снова упал в груду разбросанного хлама, — а затем пошёл в другую комнату, а точнее, побрёл, прижимаясь к стене, чтобы не упасть снова. Кухня. Распахнутая дверца холодильника.
«Прижечь… Нужно прижечь. Смерть пока не входит в наши планы, верно? — снова проговорил голос в голове, коротко хохотнув. — Наши планы — это он… Бэтмен».
От последнего слова Напьер непроизвольно дёрнулся, шумно выдыхая. Пальцы сами собой сжались на горлышке бутылки. Дешёвый спирт. То, что надо. Раны адски жжёт, струи сбегают по щекам и подбородку, а Джек улыбается так, что у него сводит скулы. Намного лучше.
Спирт он не проглотил, а выплюнул в раковину. Рот всё ещё жгло, но это было прекрасно для Напьера. Он не хотел, чтобы это заканчивалось.
Джека обуревали настолько сильные чувства, что он дрожал всем телом и думал, что для полного счастья ему не хватает лишь потерять от боли сознание. Потом, смотря сквозь пелену мути на быстро мигающую лампу в старом холодильнике, вдруг осознал, что это уже не Джек стоит здесь. Джек был трусом. Джек боялся боли. Джек разучился улыбаться.
Кто же это теперь, если не Джек Напьер?
«Надо было спросить» папочку«, большого и грозного Бэта, который бросил жалкого инженеришку в тот водоём для дистилляции и создал меня. Он зовёт себя» Бэтмен«.» Бэт-сын«? Нет, это не звучит. Но мне нравится, что это можно быстро обратить в ругательство.» Бэтов ты сын«, ха. К дьяволу это мнимое родство.» Джоукмэн«, по аналогии с Бэтсом… Тоже отстой. Это во мне Напьер ещё говорить пытается. Никакой фантазии.
А ему было нечем парировать.
Ботинки мерзко чавкали; за ним тянулся мокрый след. Когда петли на дверном проёме жалобно всхлипнули, он понял, насколько пусто теперь стало в их спальне. Только угловатое малиновое пятно мигало на том месте, где раньше было окно, да на полу была неудачная его розоватая копия. Всё остальное стало засасывающей тьмой, в которой лишь угадывались очертания предметов.
Пятно то вспыхивало, то потухало; цвет сокращался, как сердечная мышца. А ему казалось, что так колотится в нём одна-единственная навязчивая мысль. Но какая, понять он уже был не в состоянии. Напьер прошёл внутрь, наконец, решившись, дрожа всем телом не то от холода, сковавшего его тело слоями сырой ткани, не то от непосильного груза, который он, будучи на самом пике напряжения, не мог больше нести. Опустился на свежую постель со своей стороны. Притянул к себе подушку, пахнущую сладко, даже приторно, духами, уткнулся в неё мокрым лицом…
Вопль прорезал тишину в квартире под прохудившейся крышей, с окном, выходящим на стену соседнего дома. А после — истерический хохот.
«Теперь я, я буду смеяться над тобой. Слышишь? Я!»
Из петли за полой пальто со странной лёгкостью выскользнул нож. С ещё более уверенным движением и треском была вспорота чистая белая наволочка. Он встряхнул подушку — и ещё раз, и ещё, вновь начиная смеяться, горько и надрывно. Загрохотали разбившийся стакан, скинутая рывком с тумбочки следом настольная лампа, будильник, пепельница, давно уже пустовавшая, какие-то женские мелочи… Был опрокинут стол с вазой на нём, разбито зеркало на стене, падали одна за другой вещи, трещали швы.
В окружении перьев, лоскутов, осколков, обрывков газет и бумаг, обессиленный, он упал на колени, судорожно дыша. Хохот затих, всё ещё сотрясая его грудную клетку, всего его. Изнутри вырывались лишь слабые хрипы. Тревожно озираясь, Джек увидел мертвенно-бледное лицо, уставившееся на него пустыми глазницами и с одной стороны походящее на уголёк, раздуваемый порывами ветра (в окне, завешенном алыми шторами, мигала до сих пор неоновая вывеска захудалого бара на углу). Рот растянулся в страдательном оскале.
Ему и этого казалось недостаточно.
«Время вспороть тебя, выпотрошить, чтобы потом перекроить во что-то другое».
Нащупав нож, он сделал первый надрез, содрогаясь от пронзительной боли и смеясь.
«Как же это происходит? Может, твой отец-коп, надравшись в хлам, пришёл домой и решил наказать никчёмного сынка? Может, компрачикосы сделали тебе бесплатную пластическую операцию перед тем, как ты попадёшь в палату лордов?»
Окровавленное лезвие выпало из его руки, когда лицо перечеркнула широкая алая ухмылка. От поистине безумной боли впору было уже потерять сознание, но всё усиливающееся жжение, сконцентрировавшееся теперь в нижней части лица, в местах, где разошлась плоть и клочьями висела кое-где кожа, не собиралось прекращаться, так вот просто обрываться обмороком, вызванным болевым шоком. Зажмурившись, Джек, помогая себе руками, поднялся с пола — крохотный осколок зеркала, впившийся в его ладонь, снова упал в груду разбросанного хлама, — а затем пошёл в другую комнату, а точнее, побрёл, прижимаясь к стене, чтобы не упасть снова. Кухня. Распахнутая дверца холодильника.
«Прижечь… Нужно прижечь. Смерть пока не входит в наши планы, верно? — снова проговорил голос в голове, коротко хохотнув. — Наши планы — это он… Бэтмен».
От последнего слова Напьер непроизвольно дёрнулся, шумно выдыхая. Пальцы сами собой сжались на горлышке бутылки. Дешёвый спирт. То, что надо. Раны адски жжёт, струи сбегают по щекам и подбородку, а Джек улыбается так, что у него сводит скулы. Намного лучше.
Спирт он не проглотил, а выплюнул в раковину. Рот всё ещё жгло, но это было прекрасно для Напьера. Он не хотел, чтобы это заканчивалось.
Джека обуревали настолько сильные чувства, что он дрожал всем телом и думал, что для полного счастья ему не хватает лишь потерять от боли сознание. Потом, смотря сквозь пелену мути на быстро мигающую лампу в старом холодильнике, вдруг осознал, что это уже не Джек стоит здесь. Джек был трусом. Джек боялся боли. Джек разучился улыбаться.
Кто же это теперь, если не Джек Напьер?
«Надо было спросить» папочку«, большого и грозного Бэта, который бросил жалкого инженеришку в тот водоём для дистилляции и создал меня. Он зовёт себя» Бэтмен«.» Бэт-сын«? Нет, это не звучит. Но мне нравится, что это можно быстро обратить в ругательство.» Бэтов ты сын«, ха. К дьяволу это мнимое родство.» Джоукмэн«, по аналогии с Бэтсом… Тоже отстой. Это во мне Напьер ещё говорить пытается. Никакой фантазии.
Страница 3 из 4
