Рыжая и прекрасная

Он переживает за тебя. Он на тебя работает.

Милка кивала. Удивлялась, как сама до этого не додумалась.

На самом деле Виктор научил ее многому. Плюс выдал к комплекту ключей от квартиры комплект ключей от арены. Личный. Но попросил не злоупотреблять. Они как-то приходили туда вдвоём. Мила полтора часа взгляд отвести не могла от одного ледового волшебника, от эльфа своего и глупой Северной Авроры, а потом ещё полчаса целовала его у борта.

Сейчас она была там одна, просто в полутьме нарезала круги не хуже шортрековцев. Паршиво ей было. Одиноко. Еще и собака умерла. Викторова. На передержке, пока они ФГП откатывали. Хотя, дай бог, пуделиха пожила на славу. Двадцать два года. Столько же, сколько и Виктору.

Накручивала себя, накручивала, а потом разогналась и свято уверовала, что прыгнет четверной тулуп, который у Виктора с закрытыми глазами получался. Конечно, не прыгнула. Шваркнулась на жопу.

— Эй, ну я же говорил не прыгать в темноте! Только для отработки хореографии!

Голос родной, знакомый. Мила прищурилась, продолжая отмораживать задницу, сидя на льду в тонких брюках. За бортом мелькала тень, остановилась, сложила локти на борт. Парень. Ну, мужик. Коротко стриженный и белобрысый. Не помнила Милка в своем окружении таких мужиков. Белобрысый-то был один, но только он Рапунцель, а этот… Хотя голос!

— Явился.

— Привет!

— Пошел ты!

Встала, поехала дальше. Работать, Бабичева, работать! Потом будешь думать.

— Я тебя искал. В общаге — нет. Дома — нет. Если бы не Ведякина, то и не догадался бы сюда прийти.

— Поклон Светке до земли.

— Ну прости меня. Знаю, что должен был предупредить.

— Никому ты ничего не должен. Захотел смотаться с Крисом. И ради бога, развлекался бы дальше. Чего припёрся назад-то?! — под конец заорала. Да уж, ледяной королевой точно Милке не быть. Не зря, когда она летом заикнулась про эту тему для программ, что Виктор, что Яков забраковали с полуслова. Зато Никифоров потом принес ей мультик про княжну Анастасию. И вот, родилась рыжая Настенька на льду.

Эхо гулко прокатилось по стенам. Виктор изогнул губы в грустной улыбке, опустил голову, спрятался за челкой. За кривой. Хотя асимметрия ему вроде бы шла. Молчал. Без проблем, раз он молчал, то Мила будет говорить!

— Ты же меня бросил, козел! Как и он. Просто взял и свалил молча, как будто бы так и надо. Как будто бы это нормально. Почти целый год колупал мозги, а в итоге свалил на каникулы по европам! И вообще, тебе, по-моему, насрать на меня. Глубоко. Всегда так было. Я вокруг тебя, как собачка на задних лапках, прыгала, в рот тебе заглядывала, слушала, а ты… А ты со мной, как с Эсси. Она вон умерла, а ты, поди, и не в курсе! Куда ты прёшься?!

Виктор открыл калитку и нет, не выкатился на лед, просто вышел. В носках. Видимо, без коньков был. Долго же он в таких условиях за Милкой гоняться будет, а без боя она не дастся. Мы — коты учёные!

Только вот убегать она почему-то не стала, а прижала к губам ладонь и разревелась от злости на всё на свете: на Никифорова и его ублюдскую улыбку, на орущего Якова, на свалившего в закат папашу, на мать, впахивавшую на трёх работах, на преподшу, которая отказывалась зачёт ставить.

— Тише. Не реви ж ты, господи.

А обнимался он все также мягко, тепло, привычно. Сколько раз она так с ним обнималась? Да миллион, наверное. Больше даже.

— Я же только благодаря тебе одной, глупенькой, этот год пережил. Ты же такая прекрасная. И рыжая. Ты не видишь, что ли? Я же столько раз тебе говорил.

— Чего?

— Рыжая и прекрасная, говорю.

— Да нет же. Что с тобой было?

И слёз как не бывало. А Милу традиционно легко отвлечь. Хотя нет лучшего мастера отвлечения, чем Никифоров — признанный факт. Чему, собственно, удивляться.

— Юношеский кризис, наверное? Плохо мне было. Уставал я. А ты была рядом со своими словечками, вопросами, мыслями. Ты очень помогла. Ты для меня практически семьёй стала. Сестрёнкой.

А с сёстрами не спят.

У кого что болит…

— Дурак.

— Ага.

— А я подстриглась!

И правда, медленно, но верно подрезавшиеся с выпускного медно-красные локоны после ФГП укоротились до плеч.

— Я тоже, — а то Милка слепая и не видит.

— Так я ещё и затылок выбрила. Кельтский узор. Красиво?!

Вывернулась у него в руках, задрала свободно болтавшиеся волосы, обнажая выбритые полоски и крестики.

— Ну да-а. Но я на такое не готов.

— Трус.

— Мир?

— Дружба. Жвачка. Но именно что дружба, понял? Сгрёб свои культи к себе.

— Да.

И надо же, как счастливо улыбается, словно младенец, словно Ведякина, когда хоккеиста своего видит. Фу.

От проигрыша гагаринской «Кукушки» на рингтоне Мила подскочила и перевернула коробку с крылышками.