Фандом: Yuri on Ice. У Милы был старший брат. Наставник. Чемпион мира. Национальный герой. Ну и всякое такое.
Добавить в моё избранное
35 мин, 36 сек 20285
И, в принципе, не имею ни малейшего желания отказываться от столь любопытной практики физического контакта.
Мила поджала губы, поглядывая на него самым злым из имевшихся взглядов. Виктор только усмехался, покачивая из стороны в сторону согнутым коленом. Красивый. Стервозный. Козел.
— А что ж тогда не так со мной?!
В лице изменился. Ух ты! Неужели нужный рычаг давления, наконец, нащупан?
— Все так. Ты у меня прекрасная. Рыжая и прекрасная.
— Но не ебабельная? — и слезок побольше в голос. Пусть поволнуется. Пошевелится, а то разлёгся тут. Антиной.
— Что за слова-а? — заржал. Скотина-скотина-скотина!
— Нет, ты ответь!
Её обожгли смеющимся взглядом сквозь щелки между пальцами.
— Настолько же не «е-ба-бель-на-я» — господи, выговорил, — насколько и я.
Невозможный. Он невозможный. Не должно в мире существовать таких людей. Вот же скользкий уж, что ни скажи — думаешь, что всё, припёрла его к стенке, а он все равно вывернется. Мыла кусок, а не человек.
— Ну, и в чем же тогда проблема?
А в ответ тишина на тишине тишиной погоняет. Как всегда. Миле бы психануть и уйти. Нахрен он ей такой фригидный сдался? Термин «фригидность» вообще по отношению к мужикам употребляется? Да только стоит ему улыбнуться вот так, светло, ласково, с искорками в глазах и попросить подать кинутую на пол книжку. И Мила всё. Опять. Куда уж ей от него деваться, пропащей душе?
«Отношеньки» продлились почти год. Ладно, восемь месяцев. Практически в одном и том же режиме. Миле можно было всё. Всё, что угодно: задавать любые глупые вопросы, лезть повсюду (она познакомилась с Алевтиной Леопольдовной абсолютно случайно, а нечего телефоны где попало разбрасывать), сидеть с ним в одной ванне, тренироваться плести свадебные прически на платиновой, прочёсываемой с третьего раза копне и таскать его майки с трусами, но радости плотских утех для неё были закрыты, прямо аки перед Евой, и даже зеленый змий не помогал. Пьяный Никифоров — отдельный сорт травы, но почему-то он всегда оставался достаточно соображающим, когда Милу уже срубало. Хотя может дело в том, что Мила не имела столь богатого алкогольного опыта, который можно было получить, проживая в мужском крыле общаги при нахождении у власти Никитки Румянцева. Говорят, золотые были времена. Виктор ни разу не спорил с этим утверждением, но и подробностями не делился.
Финал Гран-При. Виктор с золотой медалью и белоснежным оскалом — привычное зрелище. Собственные ноги подкашивались ровно до момента мягкого поцелуя в нос и шёпотка в ухо: «А вся сборная думает, что мы спим!»
Дошло, что ли, только? А вы, оказывается, господин Никифоров, еще больший затупок, чем блондинки в анекдотах про блондинок. Хотя если теория, согласно которой вместе с убывающим градиентом цвета волос уменьшается и количество серого вещества, верна, то и объяснять тут нечего.
Милка запорола лутц в каскаде и уступила первое место американке. Ведякина вообще пролетела настолько мимо пьедестала, что Мила даже не сомневалась, что и из группы, если не из сборной, полетит она примерно так же. Дядя Яша терпением не отличался.
А потом Виктор исчез. После банкета. Пропали паспорт, кошелек, рюкзак и он сам. Будто корова слизала. Трубку не брал. Ровный автоматический голос сообщал, что абонент вне зоны доступа. Через сутки сподобился прислать фотку в сообщении, что приземлился вместе со швейцарцем в каком-то европейском аэропорту и что Яков Самойлович может не беспокоиться сильно — Витя «только на недельку и вернется к национальным».
И с того дня ничем вы больше Милу не напугаете. Самое страшное она уже видела — собственного тренера, готового на убийство, достойное лучших концлагерных традиций.
В ту неделю в голове у Милы что-то переменилось. Возможно, что произошло такое особое перемыкание, когда ты от детской непосредственности и глупости отходишь в сторону и начинаешь осознавать ситуации каким-то задним взрослым умом.
Она окинула широким взглядом пережитый год: первое взрослое золото, окончание школы, поступление, Виктора, развод родителей осенью, — и как-то стало тяжело, как после переедания. Вроде бы, всё у неё было лучше-то и не придумаешь. Подумаешь, горе какое, отец нашел для себя кого получше, но все мы взрослые люди, все мы понимаем, как оно происходит. Это он перед Милкой так оправдывался, только Милке в тот момент от обиды за мать и за себя хотелось ему виноватую улыбку с лица коньком стесать.
Яков перманентно орал. Но это не пугало уже очень давно. Примерно полгода как.
В тот день она Виктору в плечо ревела про чёртов лутц и про дядь Яшу, который чуть что — вопит, как потерпевший. Виктор тогда рассмеялся ласково и, как дурочке, тихо объяснил, что и на нём Яков тоже замечательно отводит душу, и только поэтому Виктору на шею валятся его медали. Наоборот, бояться нужно начинать, когда тренер тебя игнорирует, а уж если орёт, то всё в порядке.
Мила поджала губы, поглядывая на него самым злым из имевшихся взглядов. Виктор только усмехался, покачивая из стороны в сторону согнутым коленом. Красивый. Стервозный. Козел.
— А что ж тогда не так со мной?!
В лице изменился. Ух ты! Неужели нужный рычаг давления, наконец, нащупан?
— Все так. Ты у меня прекрасная. Рыжая и прекрасная.
— Но не ебабельная? — и слезок побольше в голос. Пусть поволнуется. Пошевелится, а то разлёгся тут. Антиной.
— Что за слова-а? — заржал. Скотина-скотина-скотина!
— Нет, ты ответь!
Её обожгли смеющимся взглядом сквозь щелки между пальцами.
— Настолько же не «е-ба-бель-на-я» — господи, выговорил, — насколько и я.
Невозможный. Он невозможный. Не должно в мире существовать таких людей. Вот же скользкий уж, что ни скажи — думаешь, что всё, припёрла его к стенке, а он все равно вывернется. Мыла кусок, а не человек.
— Ну, и в чем же тогда проблема?
А в ответ тишина на тишине тишиной погоняет. Как всегда. Миле бы психануть и уйти. Нахрен он ей такой фригидный сдался? Термин «фригидность» вообще по отношению к мужикам употребляется? Да только стоит ему улыбнуться вот так, светло, ласково, с искорками в глазах и попросить подать кинутую на пол книжку. И Мила всё. Опять. Куда уж ей от него деваться, пропащей душе?
«Отношеньки» продлились почти год. Ладно, восемь месяцев. Практически в одном и том же режиме. Миле можно было всё. Всё, что угодно: задавать любые глупые вопросы, лезть повсюду (она познакомилась с Алевтиной Леопольдовной абсолютно случайно, а нечего телефоны где попало разбрасывать), сидеть с ним в одной ванне, тренироваться плести свадебные прически на платиновой, прочёсываемой с третьего раза копне и таскать его майки с трусами, но радости плотских утех для неё были закрыты, прямо аки перед Евой, и даже зеленый змий не помогал. Пьяный Никифоров — отдельный сорт травы, но почему-то он всегда оставался достаточно соображающим, когда Милу уже срубало. Хотя может дело в том, что Мила не имела столь богатого алкогольного опыта, который можно было получить, проживая в мужском крыле общаги при нахождении у власти Никитки Румянцева. Говорят, золотые были времена. Виктор ни разу не спорил с этим утверждением, но и подробностями не делился.
Финал Гран-При. Виктор с золотой медалью и белоснежным оскалом — привычное зрелище. Собственные ноги подкашивались ровно до момента мягкого поцелуя в нос и шёпотка в ухо: «А вся сборная думает, что мы спим!»
Дошло, что ли, только? А вы, оказывается, господин Никифоров, еще больший затупок, чем блондинки в анекдотах про блондинок. Хотя если теория, согласно которой вместе с убывающим градиентом цвета волос уменьшается и количество серого вещества, верна, то и объяснять тут нечего.
Милка запорола лутц в каскаде и уступила первое место американке. Ведякина вообще пролетела настолько мимо пьедестала, что Мила даже не сомневалась, что и из группы, если не из сборной, полетит она примерно так же. Дядя Яша терпением не отличался.
А потом Виктор исчез. После банкета. Пропали паспорт, кошелек, рюкзак и он сам. Будто корова слизала. Трубку не брал. Ровный автоматический голос сообщал, что абонент вне зоны доступа. Через сутки сподобился прислать фотку в сообщении, что приземлился вместе со швейцарцем в каком-то европейском аэропорту и что Яков Самойлович может не беспокоиться сильно — Витя «только на недельку и вернется к национальным».
И с того дня ничем вы больше Милу не напугаете. Самое страшное она уже видела — собственного тренера, готового на убийство, достойное лучших концлагерных традиций.
В ту неделю в голове у Милы что-то переменилось. Возможно, что произошло такое особое перемыкание, когда ты от детской непосредственности и глупости отходишь в сторону и начинаешь осознавать ситуации каким-то задним взрослым умом.
Она окинула широким взглядом пережитый год: первое взрослое золото, окончание школы, поступление, Виктора, развод родителей осенью, — и как-то стало тяжело, как после переедания. Вроде бы, всё у неё было лучше-то и не придумаешь. Подумаешь, горе какое, отец нашел для себя кого получше, но все мы взрослые люди, все мы понимаем, как оно происходит. Это он перед Милкой так оправдывался, только Милке в тот момент от обиды за мать и за себя хотелось ему виноватую улыбку с лица коньком стесать.
Яков перманентно орал. Но это не пугало уже очень давно. Примерно полгода как.
В тот день она Виктору в плечо ревела про чёртов лутц и про дядь Яшу, который чуть что — вопит, как потерпевший. Виктор тогда рассмеялся ласково и, как дурочке, тихо объяснил, что и на нём Яков тоже замечательно отводит душу, и только поэтому Виктору на шею валятся его медали. Наоборот, бояться нужно начинать, когда тренер тебя игнорирует, а уж если орёт, то всё в порядке.
Страница 9 из 11
