Рыжая и прекрасная

— выругался Фельцман, а потом одной рукой схватил подобравшегося Виктора за голень, а вторую вскинул вверх, отворачивая его же голову, не позволяя ему опустить взгляд.

Зато вот Миле смотреть никто не мешал. И она в ужасе уставилась на поблёскивающее ртутью стальное лезвие, торчащее из бордово-бежевого носка, который изначально, наверное, был просто бежевым.

— Бабичева! Эй, Милка, ну-ка, держи его.

— Чего?

— Неудобно мне, говорю. Башку его тупую отверни к себе и держи, — рыкнул Фельцман и пихнул ее плечом в бедро, мол, шевелись, соображай мозгами.

Милка попыталась соображать, вцепилась пальцами в горячие щёки и уставилась в до одури красивое лицо с обкусанной нижней губой, сведёнными светлыми бровями и крепко-крепко зажмуренными глазами с (удивительно!) черными густыми ресницами, на кончиках которых поблескивали сдерживаемые слёзы.

— Так, я сейчас очень быстро за дежурным врачом. Надеюсь, что он ещё не упёрся. С тобой, Витька, мы еще поговорим: с кем ты успел перекусаться и почему нельзя разбрасывать свои вещи, где попало, а ты, — Фельцман перевел взгляд на Милу, — продолжай в том же духе, отвлекай его.

— Как? — тупо спросила Мила, происходящее доходило до неё всё ещё очень медленно и никак не желало укладываться в голове в хоть мало-мальски понятную картинку.

— Бабичева, я что, должен тебя учить ещё и с мужиками заигрывать?! Сама справишься!

И ушёл.

А Мила осталась сидеть рядом с этой чёртовой Северной Звездой Виктором, мать его, Никифоровым, который, по всем признакам, считал себя выше простых смертных девушек, ибо отшил всю женскую сборную. Ну, ту её часть, которая рискнула попытать счастья. Мила в число убийц самооценки не входила. Мила смотрела издалека и напоминала себе, что ей важнее честь страны, собственные прокаты и медали, но уж точно не отношеньки.

Виктор глубоко вздохнул и открыл глаза, серовато-прозрачные во флуоресцентном освещении раздевалки, но с чётким голубым ободком радужки. Мила всё ещё держала в руках его лицо и непроизвольно (а возможно и нет) закопалась пальцами в волосы у него за ушами. Густые. И жёсткие. Хотя со стороны всегда казались мягче пуха.

Виктор смотрел на неё вопросительно и, как показалось Миле, с некоторой долей снисхождения. Исключительно в целях снижения градуса смущения в собственной крови, Мила отвела взгляд, покосившись на разбросанные коньки — внутри одного вся подкладка была красная-красная. Стало тошно. Мила тяжело сглотнула и, ощутив давление чужой щеки на руку, тут же отвернулась и вывернула шею Никифорову.

— Фельцман сказал не смотреть, — просипела она, подивившись своему пищаще-хрипящему голосу. Стыд-позор. Вот сейчас ещё вспотевших ладошек не хватало.

— Ну а говорить-то он не запретил, — пробормотал Никифоров. — Что там?

Мила снова скосила глаза вниз — уходя, тренер перетянул лодыжку травмированной ноги сложенным вдвое шнурком, а саму стопу, уперев пальцами в спортивную сумку, поставил на пятку и так приказал держать. Лезвие бритвы блестело серебристой каёмкой, с края которой малюсенькими капельками падала кровь. Фильм ужасов какой-то.

— Какого цвета у меня глаза? — вопрос сорвался с губ непроизвольно, но тренер сказал отвлекать, так что, пожалуйста, получите и распишитесь.

Никифоров подвис, чуть приоткрыв рот, и удивленно захлопал ресницами. Мила вскинула брови домиком, мол, ты совсем глупенький, что ли?

— Си… — теперь голос подвёл его. — Синие. Голубые, кажется. Тут свет хреновый.

— Синие, — подсказала Мила. — Угадал. А теперь скажи, что у тебя накрашены ресницы, а ещё, что ты знаешь, как меня зовут.

— Нет, не накрашены. И да, знаю. Мила Бабичева.

— А полное имя?

— Людмила? — голос у него был неуверенный-неуверенный.

— Милена, — ну да, размечталась.

— А меня как зовут? — светлые брови взлетели почти на середину высоченного лба, а во взгляде заплясали бесенята.

— Смеешься, что ли? — прыснула она, встряхнув волосами. — Северная Аврора Виктор Никифоров.

СМИ любили позаковыристей и пометафоричней окрестить Виктора чем-то зимним в каждой вшивенькой статейке, но «Авророй» его звала только Мила, и то, про себя — а сейчас ляпнула вслух, и он вроде даже не обиделся. Вон как довольно разулыбался, правда, тут же болезненно скривился, забывшись, двинул раненой ногой, а у Милы снова перехватило дыхание. Она зашептала успокаивающую чушь и, окончательно обнаглев, принялась гладить его одной рукой по голове. Виктор не возражал, зажмурившись, а кивал и терпел.

Яков обернулся в пятнадцать минут и приволокся с зевающим фельдшером. Милке всучили денег на такси, раз уж автобус она пропустила, и отправили в отель. Виктора забрали в больницу.

Противная Светка Ведякина третировала её весь вечер, пытаясь выведать, где же она шлялась. Мила по-партизански молчала, хотя один раз чуть не ляпнула про проклятый «Кеторол».