Фандом: Yuri on Ice. У Милы был старший брат. Наставник. Чемпион мира. Национальный герой. Ну и всякое такое.
Добавить в моё избранное
35 мин, 36 сек 20281
— Ну, тогда поехали ко мне. Не будешь же на улице ночевать.
Поехали куда?!
Сперва Мила моргнула очень медленно, буквально почувствовала, как сцепились и расцепились ресницы, а потом захлопала ими часто-часто, пытаясь осознать поступившее предложение и свои эмоции по этому поводу.
— Я не буду с тобой спать.
Никифоров открыл было рот, но тут же его захлопнул и даже сделал шаг назад, неловко прижав руки к груди. До Милы постепенно дошли все сказанные слова по отдельности и оформились в мысль, которая оказалась выраженной вообще не так. Дыхание сперло, щеки, поди ж ты, сравнялись цветом с торчавшими из-под шапки косичками.
— Нет-нет, — залепетала она, размахивая руками с зажатыми в них кистями разноцветного шарфа. — Ты не так понял! Я не так сказала! В смысле, я на одной кровати с тобой спать не буду!
— А так что ли будешь? — грохнул Никифоров, а потом нахально заржал и принялся подметать длиннющей серебряной косой тротуар, сложившись пополам и уронив в снег рюкзак. — А если я не захочу? Силой возьмешь? Тебе-то ничего, а меня же посадят и разбираться никто не станет!
— Придурок!
— Да ладно! Не будешь ты со мной спать! На диване будешь спать, а я у себя в спальне за стеной и закрытой дверью.
И вот так Мила впервые оказалась на восьмом этаже сколько-то-там-этажки с окнами на Мойку, была чинно обнюхана черной здоровенной пуделихой, которую Виктор гордо представил Эсси сокращенно от Эспрессо и доверительно сообщил, что с боем отжал собаку у матери, потому что та его больше любит. Мать или собака? Мила так и не поняла.
На поздний ужин ей тогда пытались предложить купленные в кофейне булки, но Мила собрала волю в кулак, припомнила, куда косила стрелка на весах, и отказалась. И ему жрать на ночь не дала, зато потребовала себе чистое полотенце, чистую сменную одежду и спальное место. Сама, конечно, поражалась своей наглости, но Виктор-то и возмущаться толком не пытался, только смеялся и языком трепал. Спроси кто Милу, о чём, ответила бы она навряд ли. Потому что не слушала она его, а только смотрела. Пялилась беззастенчиво. Смотрела, как он, жмурясь, продирался через колтуны в текучем серебре волос; запрокинув голову и весь вытянувшись, привстав на носочки так, что футболка натянулась и очертила твердую (наверное) грудь, межрёберные впадинки и плоский живот, плёл новую косу.
Смотрела-смотрела-смотрела и не заметила, как в руки ей впихнули свежее лазурное полотенце, а саму втолкнули в ванную, и уже там она долго изучала собственное отражение, которое ничего примечательно прекрасного не демонстрировало: рыжее лохматое чудище, мешки под глазами в цвет самих глаз, верхняя губа тонюсенькая-тонюсенькая по сравнению с безразмерной нижней, из-за чего на лице вечное выражение тупой обиды, да ещё и прыщ над бровью выскочил. Страшная, одним словом. Страшная.
А вот, однако же, стоит в ванной Виктора Никифорова. Виктор Никифоров заплатил за её кофе. Собирается спать в зале Виктора Никифорова на диване Виктора Никифорова в одежде Виктора Никифорова.
— Ахуеть, — тихо-тихо прошептала Мила, присев на бортик ванной и уронив полотенце на коврик.
Тут же в ужасе подорвалась, когда в дверь постучали и напомнили, что она вещи взять забыла. Виктор их на диване оставил, а сам сейчас придёт — Эсси нужно на ночь вывести погулять.
Дождавшись, когда хлопнет входная дверь, Мила молнией метнулась за оставленными шмотками, удовлетворенно отметила, что диван Никифоров ей уже застелил. Со сверхзвуковой скоростью прополоскала волосы, не разобрав чем — шампунем или просто жидким мылом, и до того, как Виктор вернулся с собакой, погасила везде свет и, прям как была с мокрой головой, плюхнулась под одеяло. Пересекаться с ним опять было страшно. Глупо, но страшно.
А потом, когда и Виктор затих в своей спальне, она полночи просто просидела, натянув выделенную футболку на нос и вдыхая запах порошковой свежести. Пуделиха, лежа под батареей, сверкала на Милу отсветами редких проезжавших мимо машин в карих глазах и будто бы смеялась.
Дура, ты, Милка.
Ду-ура.
А кто-то спорит, что ли?
Следующим утром Мила растолкала Виктора, что б он дверь за ней закрыл, потому что ей в школу нужно было ехать через общагу, ибо ни тетрадей, ни учебников с собой не было, а пропускать нельзя — по мозгам надают.
И опять откровенно на него залипала. Он со сна помятый, тёплый, лохматый, с ореолом ёлочного дождика вокруг худого скуластого лица стоял, привалившись к стене прихожки, обхватив себя обманчиво хрупкими руками, зябко потирал ногу о ногу и ждал, пока Мила зашнурует кроссовки.
Что-то говорил. Определенно что-то говорил, но Мила опять не слушала.
— Увидимся, — мягкий спокойный голос догнал её уже на лестнице.
— Ага, — машинально ответила она, как отвечала половину прошлого вечера и всё сегодняшнее утро.
Поехали куда?!
Сперва Мила моргнула очень медленно, буквально почувствовала, как сцепились и расцепились ресницы, а потом захлопала ими часто-часто, пытаясь осознать поступившее предложение и свои эмоции по этому поводу.
— Я не буду с тобой спать.
Никифоров открыл было рот, но тут же его захлопнул и даже сделал шаг назад, неловко прижав руки к груди. До Милы постепенно дошли все сказанные слова по отдельности и оформились в мысль, которая оказалась выраженной вообще не так. Дыхание сперло, щеки, поди ж ты, сравнялись цветом с торчавшими из-под шапки косичками.
— Нет-нет, — залепетала она, размахивая руками с зажатыми в них кистями разноцветного шарфа. — Ты не так понял! Я не так сказала! В смысле, я на одной кровати с тобой спать не буду!
— А так что ли будешь? — грохнул Никифоров, а потом нахально заржал и принялся подметать длиннющей серебряной косой тротуар, сложившись пополам и уронив в снег рюкзак. — А если я не захочу? Силой возьмешь? Тебе-то ничего, а меня же посадят и разбираться никто не станет!
— Придурок!
— Да ладно! Не будешь ты со мной спать! На диване будешь спать, а я у себя в спальне за стеной и закрытой дверью.
И вот так Мила впервые оказалась на восьмом этаже сколько-то-там-этажки с окнами на Мойку, была чинно обнюхана черной здоровенной пуделихой, которую Виктор гордо представил Эсси сокращенно от Эспрессо и доверительно сообщил, что с боем отжал собаку у матери, потому что та его больше любит. Мать или собака? Мила так и не поняла.
На поздний ужин ей тогда пытались предложить купленные в кофейне булки, но Мила собрала волю в кулак, припомнила, куда косила стрелка на весах, и отказалась. И ему жрать на ночь не дала, зато потребовала себе чистое полотенце, чистую сменную одежду и спальное место. Сама, конечно, поражалась своей наглости, но Виктор-то и возмущаться толком не пытался, только смеялся и языком трепал. Спроси кто Милу, о чём, ответила бы она навряд ли. Потому что не слушала она его, а только смотрела. Пялилась беззастенчиво. Смотрела, как он, жмурясь, продирался через колтуны в текучем серебре волос; запрокинув голову и весь вытянувшись, привстав на носочки так, что футболка натянулась и очертила твердую (наверное) грудь, межрёберные впадинки и плоский живот, плёл новую косу.
Смотрела-смотрела-смотрела и не заметила, как в руки ей впихнули свежее лазурное полотенце, а саму втолкнули в ванную, и уже там она долго изучала собственное отражение, которое ничего примечательно прекрасного не демонстрировало: рыжее лохматое чудище, мешки под глазами в цвет самих глаз, верхняя губа тонюсенькая-тонюсенькая по сравнению с безразмерной нижней, из-за чего на лице вечное выражение тупой обиды, да ещё и прыщ над бровью выскочил. Страшная, одним словом. Страшная.
А вот, однако же, стоит в ванной Виктора Никифорова. Виктор Никифоров заплатил за её кофе. Собирается спать в зале Виктора Никифорова на диване Виктора Никифорова в одежде Виктора Никифорова.
— Ахуеть, — тихо-тихо прошептала Мила, присев на бортик ванной и уронив полотенце на коврик.
Тут же в ужасе подорвалась, когда в дверь постучали и напомнили, что она вещи взять забыла. Виктор их на диване оставил, а сам сейчас придёт — Эсси нужно на ночь вывести погулять.
Дождавшись, когда хлопнет входная дверь, Мила молнией метнулась за оставленными шмотками, удовлетворенно отметила, что диван Никифоров ей уже застелил. Со сверхзвуковой скоростью прополоскала волосы, не разобрав чем — шампунем или просто жидким мылом, и до того, как Виктор вернулся с собакой, погасила везде свет и, прям как была с мокрой головой, плюхнулась под одеяло. Пересекаться с ним опять было страшно. Глупо, но страшно.
А потом, когда и Виктор затих в своей спальне, она полночи просто просидела, натянув выделенную футболку на нос и вдыхая запах порошковой свежести. Пуделиха, лежа под батареей, сверкала на Милу отсветами редких проезжавших мимо машин в карих глазах и будто бы смеялась.
Дура, ты, Милка.
Ду-ура.
А кто-то спорит, что ли?
Следующим утром Мила растолкала Виктора, что б он дверь за ней закрыл, потому что ей в школу нужно было ехать через общагу, ибо ни тетрадей, ни учебников с собой не было, а пропускать нельзя — по мозгам надают.
И опять откровенно на него залипала. Он со сна помятый, тёплый, лохматый, с ореолом ёлочного дождика вокруг худого скуластого лица стоял, привалившись к стене прихожки, обхватив себя обманчиво хрупкими руками, зябко потирал ногу о ногу и ждал, пока Мила зашнурует кроссовки.
Что-то говорил. Определенно что-то говорил, но Мила опять не слушала.
— Увидимся, — мягкий спокойный голос догнал её уже на лестнице.
— Ага, — машинально ответила она, как отвечала половину прошлого вечера и всё сегодняшнее утро.
Страница 5 из 11
