Рыжая и прекрасная

Что ж, Бабичева, наверное, теперь Виктор тоже будет думать, что ты недалекая идиотка со словарным запасом этой страшной бабищи Ильфа и Петрова. Как ж её там звали?

Ой, да неважно.

Черт! Она в этом районе не была никогда! А как ехать-то?

Соблазн вернуться и попросить Никифорова проводить хотя бы до остановки или ближайшей станции метро был велик, но Мила проявила недюжинную силу воли, вооружилась святым принципом «язык до Киева доведёт» и отправилась приставать к прохожим. А то что она? Совсем беспомощная, что ли? Нифига подобного!

Весь следующий день Мила болталась где-то на границе яви и пространство осознавала весьма смутно, строки учебника сливались в одно черное размытое месиво, а ручка выводила в тетрадке ровный нитевидный путь Милиной самооценки, редко взбрыкивающий кардиограммным всплеском.

Потому что Никифоров этот — птица неизвестного полёта и странен порядочно. Зачем он потащил Милу в кафе? Зачем оставил ночевать у себя? Зачем так много чего-то ей рассказывал? Благодарил за что? За те двадцать минут в раздевалке, когда она не знала, куда себя деть и что ему сказать, и поэтому болтала о Светке Ведякиной, и её тройном лутце, и зеленых ногтях заодно?

Много чести как-то.

А теперь что будет?

Типа ничего не было?

Опомнись, Бабичева, ничего так-то и не было!

Ну да.

На вечерней тренировке Яков Самойлович подозвал к себе Милу отдельно от группы и строго поинтересовался: а за каким чертом Витьке Никифорову понадобилось расписание её тренировок?

— А вы дали? — как-то уж слишком даже не смело, а борзо ответила Мила вопросом на вопрос.

— Еще чего. Нашли сваху, босяки, — проворчал тренер, складывая руки на груди. — Захочет — сам найдёт. И вообще, ты чё тут стоишь? Пошла-пошла! Работаем!

Этим же вечером Витька Никифоров опять выскочил на жизненный путь Милы в холле спорткомплекса, белозубо оскалился, заправляя за ухо свалившуюся на лоб серебряную прядь:

— Кофе? Я поставил будильник. В этот раз комендантский час не пропустим.

Перед тем как согласно кивнуть, Мила молчала с полминуты — это в конвульсиях билась самооценка, жить хотела.

А Миле было уже па-рал-лель-но.

Бери, Витя, свеженькую.

И делай что хочешь.

Твоя.

— Не будь мудаком, Никифоров! Куда ты мог свалить в пятницу вечером? А, ну да. Действительно.

Мила, зябко ёжась на продуваемой сквозняками лестничной клетке, до побелевшей фаланги вдавливала кнопку звонка уже очень знакомой квартиры в очень знакомом доме в ста метрах от станции метро.

Закономерен был вопрос — а что она забыла ночью под дверью у жемчужины мужского одиночного фигурного катания?

Все было до безобразия прозаично.

Светка Ведякина, будь она неладна, вытащила глупую и доверчивую Милку на тусовку с какими-то хоккеистами. В итоге, под конец неладная Светка уехала к одному из них на хату. Милку тоже звал какой-то рыжий и бородатый, но увольте… Наш типаж толкиеновские эльфы.

И насчет «пятницы вечера» Мила приврала. Время перевалило за полночь.

— Витя, ну, бли-ин!

Дверь распахнулась будто бы пинком, Мила шарахнулась от звонка и больно ударилась задницей о перила.

— Какого хера?! Че?

Когда уже у Милки выработается иммунитет к непонятным магнетическим чарам одного местного принца? Она опять могла только по-овечьи тупо пялиться на босые ступни, натруженные и в пластырях, как у нее, на проглядывающие сквозь тонкую белую кожу контуры вен на руках, на нахмуренные светлые брови, невозможные волосы, собранные в лохматый пучок, в сейчас льдисто-голубые, полыхающие холодным синим огнем злые глаза.

— Спал? — десять очков Гриффиндору!

— Ты что здесь забыла?

— У меня очередное «некуда пойти».

Виктор, прям как был босиком, вышел на бетон площадки, обошёл дверь, зачем-то внимательно ее ощупал.

— Вить, что ты делаешь?

— Ищу табличку «круглосуточный приют для бездомных».

— Витя, холодно.

Ему и ей тоже.

— Так заходи! Особое приглашение ждёшь?!

Зашла. Так получилось, что пока путалась со шнурками на ботинках, перегородила собой всю прихожку, и Виктор, плохо различавший что-то в темноте после освещённой лестницы, переступив порог, не заметил её и толкнул. Поймал сразу. Не дал упасть. Обхватил руками поперёк талии, выравнивая.

А в Миле взыграли полбутылки дешёвого вина, выпитые часом ранее и чудом не выбитые из дурной рыжей башки морозом. На чистом и искренне глупом порыве она схватила своего эльфа обеими руками за затылок, склонив голову, ткнулась носом в худую щеку и вмазалась в сухие губы своими. Эльф, по всем признакам, охренел порядочно, потому что замер библейским соляным столпом, но рот открыл. Мила не обольщалась тем, что с ней хотели целоваться или ждали от неё чего-то подобного, скорее наоборот.