Тот человек

Лестрейд не думал, что имело смысл ждать дольше. И персонал, и посетители кафе и так уже косились, а у него не было даже телефона — хотя бы сделать вид, что он играет, или книги. Только путеводитель, который он два раза прочитал от корки до корки, и хорошо, если запомнил хоть слово. Он не мог даже отойти в туалет, хотя и хотел уже очень давно, и только радовался, что все-таки не пил пива.

Погода еще раз поменялась. Жара спала, солнце скрылось за облаками, и вечерний воздух после дождя был как-то по-особому прозрачен и приятен на вкус. Лестрейд загибал и разгибал обложку путеводителя и представлял, как этим самым прекрасным вечером тело Майкрофта Холмса выволакивают из машины в окрестностях Кельна, чтобы сбросить в Рейн. Тело медленно погружается в серую воду, а высоко в небе кружат вороны.

Он пытался заткнуть воображение, но сегодня оно разыгралось особенно злобно, словно мстило непонятно за что (за то, что бросил рисовать еще в первом классе, когда повелся на насмешки одноклассника… Все новые и новые картины приходили на ум. Вспомнилась даже прочитанная в отрочестве книга про различные виды пыток. Разумеется, она была с рисунками, с подробными описаниями, даже с несколькими цветными вкладками с фотографиями орудий пыток в музеях, и теперь уставший, издерганный мозг Лестрейда с каким-то невероятным садистским наслаждением применял все это к Майкрофту Холмсу.

Особенно ему почему-то приглянулась дыба. Лестрейд понял, что задремал, когда ему привиделось, как Холмс лежит на дыбе, а он держит его за руку, уговаривая потерпеть, потому что «все же будет хорошо». Он встряхнулся, оглядываясь, тоже уставшая за день молоденькая официантка, видимо, студентка, сочувственно улыбнулась ему и ушла с подносом внутрь. Пытаясь перебить мозг, Лестрейд принялся играть в игру «двести причин, по которым на столько часов мог бы опоздать Холмс». Впрочем, он опять проиграл.

Вконец измотанный, Лестрейд бросил очередной отчаянный взгляд на дверь в коридор, который, как он понял, вел к туалетам. Невозможно было не понять этого по довольным лицам тех, кто возвращался оттуда. Он подошел к соседнему столику и жестами спросил время. Часы на вежливо протянутом ему телефоне показывали девять пятнадцать. Еще чуть-чуть, и его мочевой пузырь лопнет. Четыре часа десять минут. И все же он знал, что не уйдет. Еще час и еще час, пока не станет слишком поздно и не закроют кафе. И завтра он придет сюда тоже. И… у него есть все время отпуска и, по милости Холмса, довольно большой запас наличных, в конце-то концов. Лестрейд выставил рюкзак на стол, на всеобщее обозрение, взял оттуда маленькую сумку, которую купил днем и в которой теперь лежал Глок, и наконец пошел в туалет.

Когда он, возвращаясь, открыл дверь из коридора на террасу, его сердце замерло — за его столиком, спиной к улице, лицом к нему, сидел незнакомый мужчина. Лестрейд обвел взглядом соседние столики — в другом углу точно был свободный, табличка резервирования на нем отсутствовала.

Лестрейд подошел к своему столику и сел, спуская рюкзак на пол. Мужчине было лет сорок. Кудрявый, рыжеволосый, короткая борода и светлые глаза. Крепкая фигура, мускулистые ноги, мозолистые ладони. На белой футболке была нарисована черным цветом кружка с пивом. Под ней по диагонали шла надпись на немецком. И какого хрена он тут делает? Случайный или… посланец?

В любом случае паниковать рано. Лестрейд потянулся за путеводителем, чтобы убрать его в карман, но мужчина положил на него руку.

— Француз, значит, — на хорошем французском, но с заметным акцентом, сказал он. Голос у него был до отвращения жизнерадостный.

Лестрейд пожал плечами.

— Да, да, мне сказали, что ты немой. А еще ты очень недальновидный, — заметил мужчина. — Например, ты носишь с собой оружие в стране, в которой его носить запрещено. — Он выразительно посмотрел на сумку в руках Лестрейда. — И поэтому тебе придется пройти с нами. И, пожалуйста, без глупостей, красавчик, иначе, сам понимаешь, тяжесть преступления увеличится в разы.

Он посмотрел влево за спину Лестрейда, и Лестрейд, конечно же, оглянулся. Хотя мог уже этого не делать — тяжелая рука легла ему на плечо. Он подавил вздох и встал. Было совершенно ясно, что это никакая не полиция. А пытки, кажется, предназначались не только Холмсу. Что ж, когда он поступал в полицейский колледж, он знал, чем это может кончиться. Жизнь — она разная, бывает и такой.

В машине Лестрейду, скованному наручниками и зажатому между двумя «качками», думалось совсем не о том. По-дурацки получилось с оружием. Великий Холмс чего-то не предусмотрел. В самом деле, как Лестрейд смог бы вывезти Глок из Германии, если в аэропортах сумки сканируют? Все равно пришлось бы выбрасывать в тот же Рейн и потом писать рапорт о потере оружия… Более стыдной вещи и представить себе невозможно.

Он вспомнил тот день, когда получил пистолет. Это казалось таким большим, таким важным достижением.