Тот человек

Действительно, почему он? Почему не Эмори? Но начальству было видней. Элизабет тогда так радовалась за него. Испекла свой фирменный пирог, а потом они пошли с этим пирогом в гости к друзьям семьи. Точнее, это был бабушкин фирменный пирог, киш лорен с мясом и луком, но даже маме никогда не удавалось испечь его так, как это получалось у Элизабет. Столько было праздников, столько всего уютного между ними, походов вдвоем в кино — держаться за руку весь сеанс и целоваться украдкой, если удается достать билеты на последний ряд. Элизабет всегда была немного старомодной, и это ему нравилось. Ее длинные строгие юбки, любовь к шляпкам, жакетам и шелковым чулкам. Кудри и ленты. И, конечно же, французская литература.

Бабушка Элизабет обожала. Во Францию к ней они с Элизабет ездили всегда вдвоем, обязательно на две недели в отпуск, и еще иногда в течение года, когда он брал отгулы за счет дежурств. Потом бабушка заболела и умерла, а потом и у них с Элизабет все расклеилось. Совсем. И он никогда не понимал почему. Ведь не график же его был тому виной. Лестрейд прекрасно видел, как живут некоторые другие полицейские, не лучше и не хуже других. Кто-то разводится, а кто-то сохраняет счастливый, радостный брак на всю жизнь. Как, например, его наставник Дерек Марблз, проработавший в Скотланд-Ярде сорок пять лет и ушедший на пенсию четыре года назад. Лестрейд почувствовал сожаление, что давно не навещал его. Хотя вряд ли бы это прибавило ему ума…

Они давно уже выехали за город. Машина свернула на грунтовую дорогу и вскоре въехала в ворота, а затем и в гараж. Через несколько минут Лестрейда ввели в дом. На первом этаже был огромный холл с гигантским окном во всю стену. В бело-серой комнате нестерпимо яркими пятнами выделялись кроваво-красные диваны. Мужчина задернул жалюзи. Лестрейда посадили на диван. Мужчина что-то сказал своим подручным, и они вышли. Сам он тоже ушел. Лестрейд устал так, что ему было абсолютно все равно, что происходит. Он знал, что бежать бессмысленно. Прямо на него смотрел глазок камеры, расположенной между картинами на дальней стене. Наверняка были еще и другие. Через несколько минут напряженной тишины он услышал, как от дома отъехала машина. А потом он сделал самое нелепое, что, наверное, можно было сделать в таких обстоятельствах — просто лег на диван и заснул.

Глава 8

Проснулся он в полной темноте. Точнее, почти полной, потому что на столике перед диваном, который оказался очень удобным, стояли электронные часы, и они показывали три двадцать пять, освещая зеленым светом крошечное пространство вокруг. Вспомнив, где находится, Лестрейд вздрогнул. А также изумился. Его руки были скованы наручниками и страшно затекли, но кто-то укрыл его пледом, дав поспать. Это что, новая форма издевательств? Или его берегут до встречи с особо важной особой?

Он пошевелился и сел, и тут же во всем холле разом вспыхнул свет. Мужчина, который «арестовал» его, подошел и уселся на противоположном диване.

— Вы поспали. Хорошо, — сказал он, и на его лице расцвела ухмылка. — Я не рискнул с вас снимать наручники во время сна. Не знаю ваших боевых навыков, но если бы я попробовал проделать такое с Майком, он бы запросто мог меня убить.

— С Майком?! Кто вы, черт возьми?

— Клаус Штойнер, друг Майкрофта, — еще шире ухмыльнувшись, представился тот.

Лестрейд попытался это переварить, но с первой попытки не вышло. Слишком много оттенков могло быть у слова «друг» в политический кругах.

— Мы действительно друзья с Майкрофтом уже много лет, — пояснил Клаус, видимо, уловив смысл его сомнений. И добавил на французском: — Заставил тебя понервничать? Извини. Понадеялся, что у тебя крепкие нервы. Слабака бы Майк с собой не взял.

— Где он?

— Чуть попозже отведу к нему, — пообещал Клаус. — Он пришел ко мне сегодня не в лучшем состоянии, но сейчас с ним все в порядке. Тебе так необходимо сидеть в наручниках? — поинтересовался он.

Лестрейд вытянул руки.

— Если ты его друг, тогда к чему был весь этот цирк? — воскликнул он, начиная злиться. Его в жизни ни разу не арестовывали, и ощущалось это чертовски унизительно. Примерно так же, как первая встреча с Тем. Что ж, каков он сам, таковы, видно, и друзья.

Щелкнул замок наручников, и Лестрейд ожесточенно принялся растирать освобожденные руки.

Клаус некоторое время помолчал. Потом заговорил, осторожно, вдумчиво, подбирая слова:

— Видишь ли, Грег, могу я тебя так называть? Тебя могли пасти, а я не готов кидаться на амбразуры и рисковать своей репутацией даже ради Майкрофта. Эта война — очень большая война, и она с определенной точки зрения настолько и наша, насколько Майкрофта, но чем дольше мы не засветимся на ней, тем лучше.

Лестрейд почувствовал, как кровь отливает от щек.

— Меня пасли? — спросил он, чувствуя себя полным идиотом.

— Нет. Эту версию можно считать отработанной.