Тот человек

Но оно же не очень-то и подействовало. Стоп! Где-то он такое уже видел.

Холмс казался полностью погруженным в ноутбук.

— Обезболивающее, — сказал Лестрейд. — Вы вкалывали его сегодня?

— Разумеется.

— Сколько доз?

— Две.

— А вчера? До того, как вкололи две дозы здесь, еще вкалывали?

— На каждой стоянке.

— Вы шутите!

— Конечно же нет. С обезболивающим у меня… к сожалению, такая же проблема, что со снотворным. Клаус подобрал мне то, что действовало на меня лучше всего, но и оно теперь оказывает очень слабое воздействие.

— Холмс, вы идиот! — простонал Лестрейд. — Ваша рука — реакция на передозировку.

— С чего вы так решили? — проигнорировав оскорбление, после небольшой паузы спросил тот.

— Моей маме делали операцию, и врач ошибся с дозировкой. У нее потом отнялись ноги на целый месяц.

Холмс на несколько минут ушел в себя. Потом снова застучал по клавиатуре. Лестрейд терпеливо ждал. Наконец тот поднял голову:

— Пожалуй, я склонен с вами согласиться. Утром мне показалось, что к руке возвращается чувствительность. Позднее я списал это на то, что тогда еще не полностью проснулся.

— Вот видите, — чувствуя себя так, будто ему только отменили смертный приговор, воскликнул Лестрейд. — Попробуйте обойтись без обезболивающего сегодня.

— Боюсь, это невозможно. У меня очень низкий болевой порог, — пояснил Холмс, — я попросту не смогу работать. — Он помолчал. — К сожалению, в первый раз рана обрабатывалась наскоро. Она загноилась, и Клаусу пришлось вскрывать ее.

Лестрейд кивнул.

— Один день. Вы сказали, что сегодня мы в дороге. Это не требует умственной работы. Я — рядом, и всегда могу вас поддержать.

— Вы… — Холмс скривился. — Как я могу положиться на вас, если вы все время забываете о такой простой вещи, как легенда?! Если вы приказы не воспринимаете всерьез!

— Я не сказал никому ни слова за пределами этой комнаты, и сейчас говорю тихо, — запротестовал Лестрейд. Он перешел на французский: — И я знаю, что ты уже исследовал комнату на предмет камер и прослушки. Кроме нас здесь только молодежь, а они ходят так шумно, да и пол в коридоре так скрипит, что попробуй кто подойти к нашей двери, я бы это услышал. И ты заказывал номер сам, заранее, ты бы не заказал его в ненадежном месте.

— Всегда может что-то остаться незамеченным.

— Я не сделаю ни движения против твоей воли, — пообещал Лестрейд. — И мой французский достаточно хорош для того, чтобы в случае чего объясниться с водителями. Если, конечно, ты не успеешь им рассказать, что я — немой, — хмыкнул он.

Холмс устало захлопнул ноутбук:

— Хорошо. Когда мы выйдем на трассу, я скажу, куда мы направляемся. Если я не смогу действовать, тебе придется взять все на себя.

— Отлично. Только не зови меня Тома. Второе имя, Жозеф, подходит к моему детскому прозвищу — Жожо. Вряд ли о нем есть что-то в моем досье.

— Почему Жожо? — недоуменно спросил Холмс.

— Понятия не имею. Так меня называл друг детства, здесь, во Франции, он давно умер.

Прежде чем ответить, Холмс смотрел на него несколько минут, и Лестрейд снова почувствовал себя зверушкой. Но потом Холмс кивнул.

— Приемлемо, — сказал он.

Лестрейд еще никогда не ездил такими идиотскими маршрутами. Но Холмс был прав, не пользуясь общественным транспортом. Технологии распознавания лиц применялись уже кое-где в полиции. Кто знает, может быть, что-то внедрено и в здешних аэропортах, и на вокзалах. Темные очки и банданы, которые были сейчас на них, конечно, затрудняли опознание. А могли, в зависимости от ракурса, при котором попадаешь в поле зрения камеры, и не затруднить.

Сегодня они продвигались быстрее. Придерживаясь направления на Марсель, следовали по дорогам вдоль скоростных трасс, привычно ловили одну машину за другой. Подбирали здесь пассажиров охотнее, чем на севере, — видимо, боялись меньше, чем на пустынных трассах в малонаселенных районах. Холмс страдал заметно, хотя и пытался это скрыть. Пот тек с него ручьями, несколько раз он явно был на грани обморока. Его тошнило, он не мог есть, и Лестрейд за весь день так и не смог заставить его проглотить ни кусочка. На обед они завернули во вполне человеческое кафе в городке Шабей за Валансом, и Лестрейд чувствовал себя последней скотиной, уминая пиццу с ветчиной. Ему самому, кажется, ничто не могло испортить аппетит. Когда они ловили машину на выезде, Холмс выпросил у Лестрейда рюкзак и кулем осел на него. Потом, уже в машине, Лестрейду показалось, что у Холмса стоят слезы в глазах, но, может, это была всего лишь игра света и тени.

В этот раз отмалчивался Холмс. Впрочем, Лестрейд по своей работе привык слушать и умел это делать, так что его общение с водителями было и приятным, и интересным. Кроме того, он был счастлив оторваться за все предыдущие дни.