Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. «Вы, Ватсон, типичный правоверный англичанин»…
Добавить в моё избранное
50 мин, 35 сек 15097
Началось все это после той ночи, когда мы «навестили» Чарльза Милвертона. За весь следующий день ни Холмс, ни я так и не сомкнули глаз: сначала перепугавший нас визит инспектора, потом поездка к леди Хаксли, однако странная лихорадка, охватившая нас накануне, словно не желала отпускать свою добычу, и поздним вечером, вместо того чтобы пойти спать, мы снова сошлись у камина и оба (видимо, после всего пережитого) довольно быстро захмелели. По правде сказать, в настолько«веселом» состоянии я видел Холмса впервые. В какой-то момент, рассказывая эпизод из далекой юности, он сделал слишком широкий жест, а я как раз в этот момент подливал хересу, и он нечаянно задел своей рукой мою руку. Извинившись, Холмс пристально посмотрел на меня и, моргнув, вдруг поднес мою руку к своим губам.
— Не знаю, как выразить вам свою благодарность за то, что вы разделили со мной эту авантюру, мой друг, — воскликнул он.
Шокированный, я застыл. Холмс тоже смешался.
— Простите, мой дорогой Ватсон, я, кажется, смутил вас. Подобного больше не повторится, — едва не скороговоркой выпалил он и тут же встал, чтобы принести еще выпивки, хотя графин оставался полон на треть.
Меня действительно смутила та экспрессия, с которой Холмс выражал дружескую признательность. Возможно, потому, что я не считал себя такой уж большой помощью. Иной раз мне казалось, что я скорее мешаю, нежели помогаю, тем более что большинство улик, оставленных в доме Милвертона, были на моей совести. Тем не менее я не придал случившемуся особого значения, а вскоре и вовсе бы забыл об этом эпизоде, если бы не два обстоятельства, которые не позволили мне этого сделать.
Первым из них было то, что сам Холмс сделался чуточку более сдержанным и даже, кажется, несколько дней избегал меня. Дел у него, кроме расшифровки списка с литерой М, не было, а он все стремился куда-то уйти. Нам удалось пообедать вместе только через два дня, после чего он опять исчез.
Вторым обстоятельством стала заметка в «Таймс», вычитанная мной на третий день.
В ней говорилось о суде над неким джентльменом, который имел противоестественные склонности.
Тут мне вспомнилась медицинская брошюра «Как опознать содомита», читанная несколько месяцев назад, и такие пункты, как «изящные руки и пальцы», «тонкий почерк», «актерский талант», «любовь к переодеваниям» и«стремление находиться близко к объекту страсти и излишне навязчиво прикасаться к нему». И хотя Холмсу нельзя было приписать ни «излишнюю женственность, разговорчивость и чувствительность к боли», ни «неумение плеваться и свистеть», моя мысль с ужасающей скоростью понеслась в том самом направлении.
Я покрылся холодным потом. В медицинской среде на счет гомосексуализма существовало множество предрассудков, и, может быть, эта почва была тем более благодатной, что именно в медицинских кругах эту тему, которую общество стремилось замалчивать как один из самых страшных пороков, обсуждали совершенно открыто. Я же, разделяя точку зрения некоторых моих коллег, что это психическое заболевание, одновременно относился к влечению к своему полу с большой брезгливостью. На войне видишь многое, и волею судьбы я столкнулся однажды с двумя офицерами, чье поведение было чрезвычайно далеко от подобающего. Признаться, та история уже много лет никак не желала изглаживаться в моей памяти.
Это случилось как раз перед моим переводом в Беркширский полк. Мы тогда были расквартированы в городке П … и, зализав раны и оплакав потери после ужасных, кровопролитных боев, проводили время в томительном ожидании и скуке. Лазарет был пуст: инвалиды отбыли на родину, легкораненые выздоровели, тяжелые, увы, отошли в мир иной. Самой важной моей обязанностью тех недель стала игра в карты и бильярд у полковника. В один из вечеров обстановка была довольно удручающая — мы только что получили известие, что один из наших офицеров, выдающийся молодой человек, всеобщий любимец и весельчак, отбывший в Англию после ранения, скончался в дороге. В боях смерть становится привычным, обыкновенным делом, в рутине военной кампании она лишь повод для строго определенных действий. Но в мирное время, когда беда отступила, а на смену ей пришла расслабленность, смерть здорового красивого юноши, доброго друга, поразила всех. Неудивительно, что спиртное в тот вечер было востребовано вдвое против обычного, и в конце концов мне пришлось покинуть наше сборище, чтобы увести майора Клейтона — в трезвом виде он был человеком незлым, но, к сожалению, вино действовало на него не лучшим образом. Мне удалось перехватить его до того, как он вступил бы с кем-нибудь в ссору.
Как и офицеры, я жил на квартире при казармах, и путь наш лежал мимо лазарета. Майор с трудом держался на ногах, и в конце концов я решил, что мне проще завести его в лазарет на первый этаж, чем тащить в квартиры на второй. Я усадил его на крыльцо и вынул ключ. Однако когда принялся открывать дверь, она неожиданно подалась под моей ладонью.
— Не знаю, как выразить вам свою благодарность за то, что вы разделили со мной эту авантюру, мой друг, — воскликнул он.
Шокированный, я застыл. Холмс тоже смешался.
— Простите, мой дорогой Ватсон, я, кажется, смутил вас. Подобного больше не повторится, — едва не скороговоркой выпалил он и тут же встал, чтобы принести еще выпивки, хотя графин оставался полон на треть.
Меня действительно смутила та экспрессия, с которой Холмс выражал дружескую признательность. Возможно, потому, что я не считал себя такой уж большой помощью. Иной раз мне казалось, что я скорее мешаю, нежели помогаю, тем более что большинство улик, оставленных в доме Милвертона, были на моей совести. Тем не менее я не придал случившемуся особого значения, а вскоре и вовсе бы забыл об этом эпизоде, если бы не два обстоятельства, которые не позволили мне этого сделать.
Первым из них было то, что сам Холмс сделался чуточку более сдержанным и даже, кажется, несколько дней избегал меня. Дел у него, кроме расшифровки списка с литерой М, не было, а он все стремился куда-то уйти. Нам удалось пообедать вместе только через два дня, после чего он опять исчез.
Вторым обстоятельством стала заметка в «Таймс», вычитанная мной на третий день.
В ней говорилось о суде над неким джентльменом, который имел противоестественные склонности.
Тут мне вспомнилась медицинская брошюра «Как опознать содомита», читанная несколько месяцев назад, и такие пункты, как «изящные руки и пальцы», «тонкий почерк», «актерский талант», «любовь к переодеваниям» и«стремление находиться близко к объекту страсти и излишне навязчиво прикасаться к нему». И хотя Холмсу нельзя было приписать ни «излишнюю женственность, разговорчивость и чувствительность к боли», ни «неумение плеваться и свистеть», моя мысль с ужасающей скоростью понеслась в том самом направлении.
Я покрылся холодным потом. В медицинской среде на счет гомосексуализма существовало множество предрассудков, и, может быть, эта почва была тем более благодатной, что именно в медицинских кругах эту тему, которую общество стремилось замалчивать как один из самых страшных пороков, обсуждали совершенно открыто. Я же, разделяя точку зрения некоторых моих коллег, что это психическое заболевание, одновременно относился к влечению к своему полу с большой брезгливостью. На войне видишь многое, и волею судьбы я столкнулся однажды с двумя офицерами, чье поведение было чрезвычайно далеко от подобающего. Признаться, та история уже много лет никак не желала изглаживаться в моей памяти.
Это случилось как раз перед моим переводом в Беркширский полк. Мы тогда были расквартированы в городке П … и, зализав раны и оплакав потери после ужасных, кровопролитных боев, проводили время в томительном ожидании и скуке. Лазарет был пуст: инвалиды отбыли на родину, легкораненые выздоровели, тяжелые, увы, отошли в мир иной. Самой важной моей обязанностью тех недель стала игра в карты и бильярд у полковника. В один из вечеров обстановка была довольно удручающая — мы только что получили известие, что один из наших офицеров, выдающийся молодой человек, всеобщий любимец и весельчак, отбывший в Англию после ранения, скончался в дороге. В боях смерть становится привычным, обыкновенным делом, в рутине военной кампании она лишь повод для строго определенных действий. Но в мирное время, когда беда отступила, а на смену ей пришла расслабленность, смерть здорового красивого юноши, доброго друга, поразила всех. Неудивительно, что спиртное в тот вечер было востребовано вдвое против обычного, и в конце концов мне пришлось покинуть наше сборище, чтобы увести майора Клейтона — в трезвом виде он был человеком незлым, но, к сожалению, вино действовало на него не лучшим образом. Мне удалось перехватить его до того, как он вступил бы с кем-нибудь в ссору.
Как и офицеры, я жил на квартире при казармах, и путь наш лежал мимо лазарета. Майор с трудом держался на ногах, и в конце концов я решил, что мне проще завести его в лазарет на первый этаж, чем тащить в квартиры на второй. Я усадил его на крыльцо и вынул ключ. Однако когда принялся открывать дверь, она неожиданно подалась под моей ладонью.
Страница 1 из 14
