Дорогой друг

Я вначале не придал этому значения — подумал, что забыл закрыть, когда приходил проверять лазарет, как делал это дважды в день. Но когда я потянулся к шкафу, на котором стояла лампа, то услышал в своем кабинете шум. Переместив револьвер из заднего кармана в руку, я зажег лампу, сделал два шага через широкий коридор, толкнул дверь — и застыл от шока. Я был готов противостоять вору, забравшемуся в лазарет в поисках морфия, но никак не наблюдать ту непристойнейшую сцену, которая разворачивалась перед моими глазами. Человек со спущенными штанами, стоявший спиной ко мне, совершал нечто противоестественное с человеком, который опирался на подоконник.

Оба они судорожно дергались и громко, хрипло дышали, затем я услышал протяжный стон и сразу после — ругательство: тот, кто был сзади, наконец заметил меня. Он отлепился от своего товарища и отступил вглубь кабинета, и не думая прикрыться. С его органа капало, а я не мог отвести взгляда от точки, из которой он его только что вынул. От красного пульсирующего отверстия между широко расставленных полноватых ног, из которого толчками выходила и стекала на пол кабинета белесая жидкость.

— Вот как, — сказал тот, что смотрел на меня, с наглой ухмылкой, и я узнал в нем одного из старших офицеров, Р …, смутьяна и паршивую овцу в стаде, но, к сожалению, с влиятельными родственниками, — мы с тобой напугали доктора.

Он обтер свой орган подолом рубахи, потом, не отрывая от меня взгляда, нашарил на полу брюки.

Второй обернулся и посмотрел на меня с нескрываемым ужасом. Это был Д …, младший офицер, положительный, тихий, без связей и совсем не привлекательный.

Р … успокаивающим жестом положил руку на его плечо.

— Доктор нас извинит, — слегка угрожающе сказал он. И снова ухмыльнулся: — Любовь, доктор, знаете ли, не выбирает ни времени, ни средств.

— Выметайтесь, — велел я.

— С превеликим удовольствием, — ответил Р … и отвесил мне шутовской поклон. Я едва удержался от того, чтобы треснуть его по голове револьвером, однако это было бы ниже моего достоинства. Кроме того, я мог повредить себе — Р … был старше меня по званию.

Пришлось, однако, еще ждать, пока они одевались. Р … делал это нарочито медленно, а Д … пялился все так же испуганно. Наконец они ушли. Вздрагивая от омерзения, я вымыл пол, продезинфицировал стол, подоконник и даже дверцы шкафов. По-видимому, они занимались этим здесь не впервые. Теперь я понял, почему стул и ширма несколько раз казались мне чуть-чуть сдвинутыми: раньше я списывал это на свое воображение, ведь замки на дверцах оставались нетронутыми. Только закончив прибираться, я вспомнил про Клейтона, но он мирно храпел, растянувшись на ступеньках, и, по-видимому, вся эта история прошла мимо него.

Р … был прав. Я не донес на них: возможно, из-за его связей или страха повредить репутации «старого и храброго» полка; возможно, из-за опасений, что здесь выйдет мое слово против слова Р … ; а возможно, мне просто было жаль Д …, который был наказан уже тем, что стал марионеткой в руках негодяя. Однако мне стоило большого труда скрывать свои чувства, и товарищи удивлялись пренебрежению, с которым я относился к этим двум. Д … при встречах смотрел все с тем же страхом, а Р … ухмылялся все с той же неподражаемой наглостью. Не буду удивлен, если обнаружится, что это он приложил руку к моему внезапному переводу в Беркширский полк…

Так что стоит ли задаваться вопросом, почему теперь, заподозрив неладное, я несколько дней провел в полном смятении — неужели Холмс, благороднейший человек, лучший из всех людей, кого я знаю, подвержен столь ужасной страсти? Да может ли быть такое? Но если нет, отчего же он сам так явно считал себя виноватым?

В ту неделю я едва мог заставить себя быть внимательным к пациентам, занятый бесконечным мыслительным процессом. Одна часть меня испытывала к Холмсу чуть ли не отвращение, стремилась найти доказательства своим догадкам и осудить его, вторая с не меньшей горячностью оправдывала, вспоминая все случаи его безупречности, благородства и тактичности, с которыми я столкнулся за тот год, что мы жили вместе — то есть вспоминая почти каждую минуту, проведенную с ним. Не забыл я и того, как он старался щадить мои чувства, как был деликатен в самом начале нашего знакомства — в случае с часами. Как поначалу утаил свои догадки о пьянстве моего брата, опасаясь ранить меня, и как огорчился и оправдывался потом, когда я обвинил его в жестоком розыгрыше. И как сильно он щадил мое самолюбие, находя повод для похвалы после каждого моего промаха. Но было ли это только дружеским расположением? Или он стремился завоевать мое доверие, чтобы?

На этой мысли я стал противен самому себе. Если Холмсу и выпало в жизни подобное несчастье, я не имел никакого права обвинять его в гнусностях. И, боже мой, неужели я снова делал ту же самую ошибку, что и в начале нашего знакомства, ставя минус вместо плюса?!