Дорогой друг

А ведь возможно, что с ним такое тоже произошло впервые, что он сам боится проявленных эмоций. И вкупе с ними — еще и моей реакции! И уж конечно, он не похож на искусного соблазнителя невинных докторов.

После таких рассуждений мне стало легче. Я взялся за перо и написал Холмсу записку, приглашая его назавтра в оперу. На следующий день он остался завтракать, и мы, кажется, оба вздохнули с облегчением, закрывая эту страницу.

Два месяца прошли в заботах, а потом… Потом я волею судьбы оказался один в квартире на Бейкер-стрит, в полной уверенности, что Холмс сгинул на дне Рейхенбахского водопада. Нужно ли говорить, в каком леденящем душу отчаянии я находился весь год его отсутствия, как бесконечна была моя боль и какие только странные, порой даже абсурдные, мысли не забредали в мою голову. В том числе и что было бы, если бы я позволил безумному порыву моего друга продлиться чуть дольше. Возможно, тогда его гений проявился бы не только в том, чтобы избавить мир от Мориарти, но и сохранить себя живым, размышлял я.

Стараясь отгонять от себя подобные мысли, я тем не менее не мог не чувствовать вины. Умом я понимал, что подобный выбор заставил бы меня пойти против себя самого и навсегда потерять достоинство, и что удовлетворение низменных страстей редко приводило к чему-либо хорошему, однако вина медленно уничтожала меня, и если поначалу я даже радовался ей, как элементу разнообразия, то к моменту возвращения Холмса я был на грани потери рассудка.

Признаюсь, когда я вернулся из дома сэра Рональда Адэра, когда я осознал, что провалил то единственное задание, в котором полагался на меня Холмс, мне в голову пришла мысль, недостойная христианина, — покончить со своим жалким существованием. Миссис Хадсон, видя мое состояние, хотя и не догадываясь, насколько оно губительно, предложила мне почитать письмо моего друга. В течение года мы читали его так часто, упиваясь своей скорбью, находя в этом своеобразное утешение, что впору было сравнить его с опием, но в этот момент я был настолько раздавлен, что чувствовал себя даже не вправе прикасаться к памяти Холмса. Строчки письма, которые я не мог не запомнить, начали всплывать в моей голове, но я решительно отогнал их.

— Тогда пойду сварю вам кофе, — сказала миссис Хадсон.

Она вышла, а мне пришло в голову, что мое самоубийство подкосило бы ее еще больше, к тому же это было бы слишком легким выходом. Нет, я должен был жить со своей виной. Без Холмса.

Мысль провести всю оставшуюся жизнь без моего дорогого друга привела меня в такое отчаяние, что я не смог сдержать слез. И в этот самый момент и появился старик-книготорговец.

Холмс вернул мне надежду, радость существования, саму жизнь.

Впрочем, я потом еще несколько дней не был уверен, что мой рассудок действительно не потерян. Я то испытывал безудержную радость, то почти цепенел от ужаса, и тогда не мог удержать себя и то и дело дотрагивался до Холмса, стремясь убедиться в том, что он реален. Иногда в такие моменты он обнимал меня. Вероятно, поэтому я ничего не заподозрил, когда после очередного такого моего жеста Холмс внезапно накрыл мою руку своей теплой, сухой ладонью и положил другую руку мне на спину. Я ожидал объятия, но вместо этого Холмс чуть привстал и вдруг коснулся своими губами сначала моих губ, а потом лба.

Я отшатнулся и, наткнувшись спиной на бюро, замер. Холмс отстранился и смотрел на меня, явно ожидая моей реакции, а я от шока не мог выговорить ни слова.

Наконец он покачал головой. Потом сделал несколько шагов в сторону и повернулся ко мне спиной, опершись обеими руками о стол.

— Я совершил ошибку, приняв желаемое за действительное, — глухо сказал он. — Полагаю, никакие мои слова теперь не загладят произошедшего.

— Да. Вы приняли желаемое за действительное, — это все, что я смог из себя выдавить.

Холмс кивнул и вышел в коридор. Когда внизу хлопнула дверь, я выдвинул ближайший стул и, рухнув на него, застонал.

Первое, что пришло мне в голову — что я снова потерял его и на этот раз куда более ужасным, куда более непоправимым образом. Вначале я был зол и обвинял его несдержанность, затем, как и прежде, наступила очередь оправданий, которые казались теперь почти привычными. Потом я выпил снотворного и пошел к себе, но вместо обычного эффекта — крепкого сна — меня настигла тяжелая и одновременно неглубокая дрема, и в ней мне привиделось лицо Холмса, трогательное и беззащитное, какое было у него, когда я рассматривал его в пустом доме, пытаясь понять, что за шутки играет мое воображение и Холмс ли передо мной. Я встряхнулся и сел на постели, вспоминая, как после своего вопиющего поступка он повернулся ко мне спиной. Он выглядел таким хрупким, что, казалось, нажми ему на поясницу — он просто сломается пополам, словно старая, треснувшая, никому не нужная фарфоровая кукла.

А я ведь был близок к тому, чтобы поспособствовать этому.