Дорогой друг

Если бы не случилось прошлого раза, после которого я, оказывается, подспудно ожидал повторения чего-либо подобного, я бы, вероятно, ударил его и тем самым положил конец нашей дружбе. Но, в конечном итоге, может статься, я был виноват не меньше Холмса — я столько раз касался его за эти дни, что в его выводах не было ничего удивительного. Я вел себя так, что мое поведение едва ли можно было назвать приличным.

Больше я в ту ночь заснуть так и не смог. Накинув халат, я вернулся в гостиную и до утра просидел в кресле у остывшего камина, большую часть времени разглядывая свое отражение в стоящем на столике кофейнике.

Холмс вернулся домой, едва рассвело. Он явно не ожидал меня встретить и замер на пороге. Потом отвел глаза в сторону и тихим, но четким голосом произнес:

— Простите, я надеялся, что мне больше не придется доставлять вам… неудобства своим присутствием. Я собирался оставить вам письмо, но раз вы здесь, то сочту это знаком судьбы и самым подходящим временем для того, чтобы объясниться. Я уезжаю на континент и вернулся только за некоторыми необходимыми мне вещами. Если… если вы захотите сообщить обо мне, я только прошу вас об одном… сделайте это после суда над полковником Мораном. Этот человек не должен ускользнуть от правосудия. Он не признался в содеянном, а если станет известно о… моих наклонностях, он наверняка воспользуется этим, чтобы оспорить обвинение. Я не стану скрываться, и если вы будете настаивать на моем аресте, полиция всегда сможет найти меня.

Его слова, его покорный, обреченный вид разбили мне сердце.

— Холмс, — вскричал я, — как вы только могли подумать, что я отправлюсь в полицию?! Как вы могли быть такого низкого мнения обо мне?! Неужели я не сполна доказал вам свою преданность? И неужели вы думаете, что я буду обвинять вас в вашем несчастье?! К тому же, вероятно, я сам дал повод для вашего заблуждения. Давайте же позавтракаем, выпьем кофе и забудем об этом ужасном недоразумении. Я уверен, что вы никогда не повторите больше подобного поступка, а значит, не стоит нам об этом и говорить.

Холмс выглядел изумленным, как будто он до конца не мог поверить, что я говорил это всерьез. Я встал и подошел к нему, чувствуя желание обнять его в знак утешения, но замер, сбитый с толку противоречием ситуации и собственных порывов.

— Черт знает что, — пробормотал он, все еще отводя взгляд.

— Черт знает что, — согласился я.

— Вы слишком великодушны, Ватсон, — сказал Холмс, снимая пальто. — Я не смел и надеяться, что вы сохраните свое расположение ко мне.

В этот момент до меня впервые по-настоящему дошло, в каком же ужасном положении находятся люди, которым не повезло испытывать подобные чувства. Как живут они, годами страшась разоблачения и не надеясь на понимание и доброту. Я увидел теперь, что, может быть, и вся безмерная наглость Р … была только от страха наказания и отвержения.

— Позволите ли вы мне обнять вас в знак нашей дружбы? — спросил я.

Холмс порывисто кивнул, и, заключив его в объятие, я снова, как и тогда, когда он обнимал меня в день возвращения, увидел слезы в его глазах.

Итак, мы объяснились, но, несмотря на это, в следующие несколько недель Холмс словно жил вполовину жизни. Ходил еле слышно и так же еле слышно разговаривал, попросил миссис Хадсон и меня сообщать посетителям, что он в отъезде, и целыми днями запирался у себя в комнате и читал. У него постоянно не было аппетита, и я только и слышал, приглашая его к столу: «Благодарю, но я не голоден». Разумеется, это привело к тому, что он исхудал и казался лишь бледной тенью прежнего Холмса.

Я ничуть не сомневался, что такое его состояние было напрямую связано со случившимся между нами. У Холмса и раньше бывали периоды, когда он на недели погружался в чтение и постоянно забывал поесть, вот только он никогда не выглядел при этом так, будто хотел исчезнуть. Кроме того, он перестал называть меня «друг мой», а когда все-таки назвал, выглядел почти испуганным — будто не чувствовал на это права.

В конце концов я не выдержал и, постучавшись к нему после очередного пропущенного обеда, стал настаивать на медицинском осмотре. Я не представлял, как деликатно заговорить с ним на тему его склонностей, осмотр же казался мне подходящим предлогом.

— У вас нет аппетита, Холмс, и вы худеете. Это может быть признаком серьезного заболевания, — сказал я.

Он закрыл книгу, снял очки и несколько раз моргнул, напоминая случайно оказавшуюся на дневном свете сову. Потом осторожно заговорил:

— Я думаю, вы и сами понимаете, Ватсон, что в осмотре нет необходимости…

— Я-то это понимаю, — ответил я довольно сердито. Только сейчас я осознал, насколько был зол на него в последние дни. — Но я не понимаю, как вы, умнейший и благороднейший человек, можете позволять какой-то дурной привычке победить себя!