Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. «Вы, Ватсон, типичный правоверный англичанин»…
Добавить в моё избранное
50 мин, 35 сек 15109
При словах «дурной привычке» он вздрогнул, и я осознал слишком поздно, что мне не следовало так говорить, но я не мог отступить от своей цели и не все аргументы еще были исчерпаны.
— Дорогой мой Холмс, в мире столько преступников, которых следовало бы посадить за решетку… столько невинных жертв, которым вы единственный можете дать защиту. Неужели их страдания, их слезы, их, в конце концов, жизни станут платой за ваше созерцание стены?
На этот раз Холмс не отводил глаз, но молчал так долго, что я уже перестал надеяться на ответ.
— Возможно, вы правы, Ватсон, — наконец признал он. — Мне не следовало столь надолго бросать расследования. И вы правы, никакие дурные привычки, — его голос дрогнул, — не стоят того, чтобы страдали те, кто ищет защиты на Бейкер-стрит. И, — он взглянул на меня со странным выражением лица, — возможно, для меня еще не поздно составить вам компанию за кофе?
С этого момента наша жизнь потекла в привычном русле. Изредка мы расследовали крупные дела, но большей частью попадалось что-то менее загадочное. Помимо того Холмс читал, сочинял, ставил опыты, вел переписку, а в перерывах между всем этим маялся скукой. Иногда мы ездили в оперу, ходили в турецкие бани, обедали в нашем любимом ресторанчике на Стрэнде.
Как-то после довольно плотного обеда (и изрядного количества вина), когда мы уже переместились на Бейкер-стрит к нашему другу-камину, я спросил Холмса, не мешает ли мое присутствие удовлетворению его потребностей.
Холмс несколько мгновений с недоумением смотрел на меня, а когда я уже успел почувствовать себя в очередной раз полнейшим идиотом и понять, что же именно я сказал, он ответил с неожиданной горечью:
— Вы так и не поняли ничего, мой дорогой друг. Так ничего и не поняли.
Потом, когда я стал бормотать слова извинения, добавил:
— Вам стоит проспаться, Ватсон.
Я был уже на лестнице у своей комнаты, когда до меня донеслось, сказанное с большой горячностью:
— Нет, ну что же вы подумали?! Что я буду водить сюда кого-то?! Так вот — этого не случится! Слышите?! Не случится!
Наутро я предсказуемо проснулся с больной головой. Холмса не было дома.
— Инспектор Грегсон пришел за ним. Какое-то происшествие в доках, — сказала миссис Хадсон, подавая мне кофе.
При ее словах я почувствовал значительное облегчение. По крайней мере, отсутствие Холмса не было последствием моего непростительного поступка. Почему же я с ним так часто попадал впросак? Холмс говорил, что люди ненаблюдательны по природе, но мне дедукция давалась еще хуже, чем, кажется, той же миссис Хадсон. Возможно, мне страшно было, что Холмс, этот выдающийся ум, сочтет меня человеком недалеким, а так всегда бывает: если очень стараешься произвести впечатление, все выходит ровно наоборот.
С другой стороны, то, что меня смущало и заставляло теряться еще больше, лежало в области, в которой у меня опыт отсутствовал вовсе. Не считать же, в самом деле, за опыт единственный поцелуй с моей кузиной Элси. Нам тогда было по тринадцать лет, и мы собирали падалицу в саду и относили ее в сарай позади матушкиного дома. Мы шли обратно к деревьям и весело болтали, когда платье Элси неожиданно зацепилось за мою корзинку. Мы оба упали на дорожку и на яблоки, в процессе пребольно стукнувшись лбами. Я помогал Элси выпутывать листья из волос, когда она вдруг отвела мою руку и коснулась губами моих губ. От неожиданности (я никогда не задумывался о том, нравится ли мне она), а может быть, повинуясь инстинкту, я ответил ей. Элси тут же оттолкнула меня и, должно быть смутившись своего порыва, ушла, подхватив корзинку, к другому дереву, а потом не разговаривала со мной целую неделю до самого отъезда.
Больше мне ни с кем целоваться не довелось. В перерыве между военными кампаниями мне приходилось порой участвовать в офицерских вечеринках с некими дамами, и, признаться, под воздействием алкоголя и настойчивости приятелей искушение поддаться чарам было велико, но тут меня выручили мои знания и природная брезгливость. Подобные связи могли иметь слишком долговременные последствия, а я не мог так поступить со своей будущей женой.
Впрочем, даже имей я опыт в сердечных делах или делах близости, возможно, в ситуации с Холмсом это не помогло бы. Пролистав «Таймс» и не найдя там ничего интересного, я вновь задумался о вчерашнем. Что имел в виду Холмс, когда сказал:«Вы так ничего и не поняли»? Что я должен был понять?
Я вновь принялся перебирать в памяти все, что читал о влечении к своему полу. Многие исследователи выдавали сущий бред, но и они, и те, кто высказывал дельные предположения, сходились в одном: влечение к людям своего пола становилось определенной потребностью, в том числе навязчивой. Потребностью, которая вызывала привыкание и все большее желание, если ее удовлетворять, но которая также приносила множество страданий, оставаясь неудовлетворенной.
— Дорогой мой Холмс, в мире столько преступников, которых следовало бы посадить за решетку… столько невинных жертв, которым вы единственный можете дать защиту. Неужели их страдания, их слезы, их, в конце концов, жизни станут платой за ваше созерцание стены?
На этот раз Холмс не отводил глаз, но молчал так долго, что я уже перестал надеяться на ответ.
— Возможно, вы правы, Ватсон, — наконец признал он. — Мне не следовало столь надолго бросать расследования. И вы правы, никакие дурные привычки, — его голос дрогнул, — не стоят того, чтобы страдали те, кто ищет защиты на Бейкер-стрит. И, — он взглянул на меня со странным выражением лица, — возможно, для меня еще не поздно составить вам компанию за кофе?
С этого момента наша жизнь потекла в привычном русле. Изредка мы расследовали крупные дела, но большей частью попадалось что-то менее загадочное. Помимо того Холмс читал, сочинял, ставил опыты, вел переписку, а в перерывах между всем этим маялся скукой. Иногда мы ездили в оперу, ходили в турецкие бани, обедали в нашем любимом ресторанчике на Стрэнде.
Как-то после довольно плотного обеда (и изрядного количества вина), когда мы уже переместились на Бейкер-стрит к нашему другу-камину, я спросил Холмса, не мешает ли мое присутствие удовлетворению его потребностей.
Холмс несколько мгновений с недоумением смотрел на меня, а когда я уже успел почувствовать себя в очередной раз полнейшим идиотом и понять, что же именно я сказал, он ответил с неожиданной горечью:
— Вы так и не поняли ничего, мой дорогой друг. Так ничего и не поняли.
Потом, когда я стал бормотать слова извинения, добавил:
— Вам стоит проспаться, Ватсон.
Я был уже на лестнице у своей комнаты, когда до меня донеслось, сказанное с большой горячностью:
— Нет, ну что же вы подумали?! Что я буду водить сюда кого-то?! Так вот — этого не случится! Слышите?! Не случится!
Наутро я предсказуемо проснулся с больной головой. Холмса не было дома.
— Инспектор Грегсон пришел за ним. Какое-то происшествие в доках, — сказала миссис Хадсон, подавая мне кофе.
При ее словах я почувствовал значительное облегчение. По крайней мере, отсутствие Холмса не было последствием моего непростительного поступка. Почему же я с ним так часто попадал впросак? Холмс говорил, что люди ненаблюдательны по природе, но мне дедукция давалась еще хуже, чем, кажется, той же миссис Хадсон. Возможно, мне страшно было, что Холмс, этот выдающийся ум, сочтет меня человеком недалеким, а так всегда бывает: если очень стараешься произвести впечатление, все выходит ровно наоборот.
С другой стороны, то, что меня смущало и заставляло теряться еще больше, лежало в области, в которой у меня опыт отсутствовал вовсе. Не считать же, в самом деле, за опыт единственный поцелуй с моей кузиной Элси. Нам тогда было по тринадцать лет, и мы собирали падалицу в саду и относили ее в сарай позади матушкиного дома. Мы шли обратно к деревьям и весело болтали, когда платье Элси неожиданно зацепилось за мою корзинку. Мы оба упали на дорожку и на яблоки, в процессе пребольно стукнувшись лбами. Я помогал Элси выпутывать листья из волос, когда она вдруг отвела мою руку и коснулась губами моих губ. От неожиданности (я никогда не задумывался о том, нравится ли мне она), а может быть, повинуясь инстинкту, я ответил ей. Элси тут же оттолкнула меня и, должно быть смутившись своего порыва, ушла, подхватив корзинку, к другому дереву, а потом не разговаривала со мной целую неделю до самого отъезда.
Больше мне ни с кем целоваться не довелось. В перерыве между военными кампаниями мне приходилось порой участвовать в офицерских вечеринках с некими дамами, и, признаться, под воздействием алкоголя и настойчивости приятелей искушение поддаться чарам было велико, но тут меня выручили мои знания и природная брезгливость. Подобные связи могли иметь слишком долговременные последствия, а я не мог так поступить со своей будущей женой.
Впрочем, даже имей я опыт в сердечных делах или делах близости, возможно, в ситуации с Холмсом это не помогло бы. Пролистав «Таймс» и не найдя там ничего интересного, я вновь задумался о вчерашнем. Что имел в виду Холмс, когда сказал:«Вы так ничего и не поняли»? Что я должен был понять?
Я вновь принялся перебирать в памяти все, что читал о влечении к своему полу. Многие исследователи выдавали сущий бред, но и они, и те, кто высказывал дельные предположения, сходились в одном: влечение к людям своего пола становилось определенной потребностью, в том числе навязчивой. Потребностью, которая вызывала привыкание и все большее желание, если ее удовлетворять, но которая также приносила множество страданий, оставаясь неудовлетворенной.
Страница 5 из 14
