Фандом: Ориджиналы. Королевичам за драконами охотиться надо осторожно. Особенно по слишком уж странным советам слишком уж странных друзей.
Добавить в моё избранное
5 мин, 32 сек 6374
Жирная, болезненного цвета, зелень вокруг то и дело будто выворачивалась наизнанку, являя кроваво-мясистое нутро уродливых, воняющих гнилым мясом цветов. Чем глубже в низину, тем хуже — весь воздух остался там, наверху, здесь же царил мерцающий от гнуса болотный дух. Ноги то и дело погружались в густую жижу, и Генрих проклинал все — тупо, упорно, шаг за шагом двигаясь вперед.
Он припомнил Старшому каждую провинность, от самого детства, когда юный королевич бодро лупил еще более юного брата. Старшой, Стерих, ушел тем летом убивать дракона — и за это его простить было никак нельзя.
Он мрачно, мстительно вспоминал, поводя гудящими плечами и кусая распухшие от жажды губы, все среднему брату. Хитрый Альдо не пошёл в убийственный поход, и за это его простить было никак нельзя. Нет, нет, никакого прощения, трус и торгаш — король? Никогда!
Не уйди Стерих, не останься Альдо — может, и Генрих бы шел сейчас в красивой обуви, в камзоле да по красной дорожке, а не сапожищами по грязище. Он попытался вдохнуть и поймал открытым ртом комара. Выплюнул в ярости, рванулся вперед — через зелень, по хлябям, прямо к сердцу чумных цветов — и попал в зелёную холодную тьму внутри.
Руки щипало от пота, сока, укусов… Он торопливо вытер лоб и полез в суму на поясе. Вода кончилась еще вчера, еда — раньше, но Рдяный обещал, что внутри будет все: и еда, и вода. Дорогой друг — со всех сторон дорогой, как ни глянь, хоть для души, хоть для кошелька — вряд ли хотел его смерти. Генрих верил ему даже больше, чем себе, и опрокинул бутылек темного стекла, даже не принюхавшись. Обожгло, но не как спиртом — как перцем и сладостью.
Как поцелуем. Генрих вспомнил и зарделся в темноте, радуясь, что друга нет, не увидит, не узнает… рыжий хитрый лесной демон.
Вернуться бы к нему живым — и тогда сказать, как на духу. Люблю тебя, жить не могу, да и все такое. Впрочем, сначала надо дело сделать и Альдо с трона выгнать.
Генрих пошел вперед — осторожно, пытаясь рассмотреть что-то в этой вековечной прохладной тьме. Да — прохладной. И повеяло чистой, свежей влагой, не тем внешним болотным смрадом. Он отходил от лаза все дальше, но темнее не становилось. Странные дела… Светился мох на стенках — как светляки обсидели. Сверху похлопывали крылья, и Генрих морщился. Летучие мыши, дрянь-то какая!
Сжимая зачарованный клинок — тот же Рдяный добыл, умелец, — Генрих слушал все вокруг. Мох разросся, а вот летучие мыши совсем пропали. Логово близко, чуют самого страшного здесь зверя. Алая тень в небе, огонь и ужас, разрушение… Страх то и дело поднимал свою змеиную, — треугольную, красную — голову.
Кишка лаза оборвалась вдруг — и Генрих едва не рухнул вперед, прямо на громадную красную беспредельность крыльев, чешуи, выступов… на дракона.
Тварь спала, спрятал голову под крыло. Свет обрисовывал ее хребет, чешуя блестела, как медяки и как пламя — кровяными отблесками. В небе это был алый росчерк — но здесь, вблизи, дракон был прекрасен, как дикий зверь, как стремительный волк, как огромный медведь, как сидящий кречет — как все они и не как они.
Рукоять меча нагрелась под ладонью. Учует ведь, проснется… Генрих думал, куда ударить — все эти выступы, косточки, бугры, складки совсем его запутали. «Увидишь — бей под голову, там слабое место», — деловито излагал Рдяный, но поди пойми, где там слабое место, где вообще эта голова…
Генрих очень осторожно шагнул в сторону — но из-под ноги все равно покатились мелкие камушки. Дракон шевельнулся, и оставалось лишь бежать или бить.
— А-а-а-аргх! — Боевой клич королей Фалькона заметался в сводах, все будто кровью заволокло: алый дракон, алая кровь на алом мече, руки в красном, даже свет льется, как кровь, мешая, слепя…
Свет бил в глаза. Из уголков текло. Сморгнуть было так сложно… Голова раскалывалась, как тыква, звенело в ушах, болел живот, правая рука — а дальше было сплошное пятно боли.
— Ну, что же ты так. — Рдяный заслонил солнце рыжей головой. Засияли медные кудряшки, но Генрих не мог бы сказать, сон это или явь. — В шею бить, в шею. Я же сказал.
Прохладная тряпица легла на лоб, и совсем неожиданно Генрих закрыл глаза, а потом и уснул.
Вокруг шелестело, шептало, постанывало… Генрих приподнялся — и понял, что постанывал он сам. Рука еще болела, но спина — нет. Его закрывала странная жесткая красная попона. Что-то врезалось как раз под ребра — и не понять было, что и почему так режет… Пальцы ощутили гладкость, но не простую, а будто составленную из полированных монеток. Чешуя.
Ни меча-зачарования, ни одежды! Генрих рванулся, но крыло обхватило его, сбило с ног так, что он даже прокатился — и попал прямо к гладкому, нежному боку. Контраст оглушил. Генрих прижался чуть ближе, блаженно понимая — наконец-то не больно, не давит, мягко… Мысли растекались еще, расплывались, и странное скользящее движение он вовсе не понял. Крыло шевельнулось, впуская свет.
Он припомнил Старшому каждую провинность, от самого детства, когда юный королевич бодро лупил еще более юного брата. Старшой, Стерих, ушел тем летом убивать дракона — и за это его простить было никак нельзя.
Он мрачно, мстительно вспоминал, поводя гудящими плечами и кусая распухшие от жажды губы, все среднему брату. Хитрый Альдо не пошёл в убийственный поход, и за это его простить было никак нельзя. Нет, нет, никакого прощения, трус и торгаш — король? Никогда!
Не уйди Стерих, не останься Альдо — может, и Генрих бы шел сейчас в красивой обуви, в камзоле да по красной дорожке, а не сапожищами по грязище. Он попытался вдохнуть и поймал открытым ртом комара. Выплюнул в ярости, рванулся вперед — через зелень, по хлябям, прямо к сердцу чумных цветов — и попал в зелёную холодную тьму внутри.
Руки щипало от пота, сока, укусов… Он торопливо вытер лоб и полез в суму на поясе. Вода кончилась еще вчера, еда — раньше, но Рдяный обещал, что внутри будет все: и еда, и вода. Дорогой друг — со всех сторон дорогой, как ни глянь, хоть для души, хоть для кошелька — вряд ли хотел его смерти. Генрих верил ему даже больше, чем себе, и опрокинул бутылек темного стекла, даже не принюхавшись. Обожгло, но не как спиртом — как перцем и сладостью.
Как поцелуем. Генрих вспомнил и зарделся в темноте, радуясь, что друга нет, не увидит, не узнает… рыжий хитрый лесной демон.
Вернуться бы к нему живым — и тогда сказать, как на духу. Люблю тебя, жить не могу, да и все такое. Впрочем, сначала надо дело сделать и Альдо с трона выгнать.
Генрих пошел вперед — осторожно, пытаясь рассмотреть что-то в этой вековечной прохладной тьме. Да — прохладной. И повеяло чистой, свежей влагой, не тем внешним болотным смрадом. Он отходил от лаза все дальше, но темнее не становилось. Странные дела… Светился мох на стенках — как светляки обсидели. Сверху похлопывали крылья, и Генрих морщился. Летучие мыши, дрянь-то какая!
Сжимая зачарованный клинок — тот же Рдяный добыл, умелец, — Генрих слушал все вокруг. Мох разросся, а вот летучие мыши совсем пропали. Логово близко, чуют самого страшного здесь зверя. Алая тень в небе, огонь и ужас, разрушение… Страх то и дело поднимал свою змеиную, — треугольную, красную — голову.
Кишка лаза оборвалась вдруг — и Генрих едва не рухнул вперед, прямо на громадную красную беспредельность крыльев, чешуи, выступов… на дракона.
Тварь спала, спрятал голову под крыло. Свет обрисовывал ее хребет, чешуя блестела, как медяки и как пламя — кровяными отблесками. В небе это был алый росчерк — но здесь, вблизи, дракон был прекрасен, как дикий зверь, как стремительный волк, как огромный медведь, как сидящий кречет — как все они и не как они.
Рукоять меча нагрелась под ладонью. Учует ведь, проснется… Генрих думал, куда ударить — все эти выступы, косточки, бугры, складки совсем его запутали. «Увидишь — бей под голову, там слабое место», — деловито излагал Рдяный, но поди пойми, где там слабое место, где вообще эта голова…
Генрих очень осторожно шагнул в сторону — но из-под ноги все равно покатились мелкие камушки. Дракон шевельнулся, и оставалось лишь бежать или бить.
— А-а-а-аргх! — Боевой клич королей Фалькона заметался в сводах, все будто кровью заволокло: алый дракон, алая кровь на алом мече, руки в красном, даже свет льется, как кровь, мешая, слепя…
Свет бил в глаза. Из уголков текло. Сморгнуть было так сложно… Голова раскалывалась, как тыква, звенело в ушах, болел живот, правая рука — а дальше было сплошное пятно боли.
— Ну, что же ты так. — Рдяный заслонил солнце рыжей головой. Засияли медные кудряшки, но Генрих не мог бы сказать, сон это или явь. — В шею бить, в шею. Я же сказал.
Прохладная тряпица легла на лоб, и совсем неожиданно Генрих закрыл глаза, а потом и уснул.
Вокруг шелестело, шептало, постанывало… Генрих приподнялся — и понял, что постанывал он сам. Рука еще болела, но спина — нет. Его закрывала странная жесткая красная попона. Что-то врезалось как раз под ребра — и не понять было, что и почему так режет… Пальцы ощутили гладкость, но не простую, а будто составленную из полированных монеток. Чешуя.
Ни меча-зачарования, ни одежды! Генрих рванулся, но крыло обхватило его, сбило с ног так, что он даже прокатился — и попал прямо к гладкому, нежному боку. Контраст оглушил. Генрих прижался чуть ближе, блаженно понимая — наконец-то не больно, не давит, мягко… Мысли растекались еще, расплывались, и странное скользящее движение он вовсе не понял. Крыло шевельнулось, впуская свет.
Страница 1 из 2
