Фандом: Гарри Поттер. Счастье в мелочах. Правда заключалась в том, что Ремус сам от себя не ожидал подобного, но желание поддразнить её — давно забытое и похороненное в далёких школьных временах — охватило его столь внезапно, что Люпин не смог даже вовремя среагировать.
Добавить в моё избранное
6 мин, 2 сек 14795
— Не называй меня Нимфадорой, Ремус! И не забудь, что та сомнительная отмазка, что ты несчастный старый оборотень, не считается за индульгенцию.
— Прости, Нимфадора. Ох. Прости.
У её было слишком чудесное имя, чтобы не поддаться искушению. Нимфадора. Ним-фа-до-ра. Волшебное, сказочное имя. Андромеда Тонкс определённо подбирала его с любовью.
— Неужели тебе правда нравится это жуткое сочетание звуков? — спросила как-то Тонкс, отчаявшись с ним бороться. Ремус только пожал плечами и улыбнулся.
— Оно удивительно идёт тебе, — серьёзно сказал он с обезоруживающей честностью. Она фыркнула, и разговор их в тот раз прервался, но на следующий день, когда они расходились после собрания на Гриммо, Люпин неожиданно поймал на себе подозрительный взгляд Сириуса.
— Тонкс не прокляла тебя, когда ты назвал её по имени, я не ослышался? — усмехнулся он.
— -
Возможно, это была маленькая месть Нимфадоры за молчаливое смирение с его пристрастием к её имени, но едва ли не каждый раз, когда они виделись, она била чашки. Нет, вообще Тонкс в принципе била и сворачивала с пути многое из того, до чего могла дотянуться, но при Люпине почему-то страдали именно чашки: возможно, впрочем, потому, что вместе они обычно пили именно чай.
Чашки бились, когда она протягивала ему их, и обливали Ремуса не остывшим чаем; чашки бились, когда Тонкс принимала их из его рук, как он ни старался избежать жертв. Люпин мысленно считал каждый раз и с неизменной улыбкой — чем больше чаше было на счету Нимфадоры, тем беспечнее он улыбался — склеивал посуду «Репаро» и высушивал скатерти и штаны до того, как Тонкс успевала потянуться за палочкой.
— Что у тебя было по Прорицаниям? — как-то поинтересовалась она. — Ты как чувствуешь, когда я в очередной раз что-нибудь сломаю.
— Неужели ты думаешь, что с моим чутьём мне нужно было ещё Прорицаниям учиться? — отшучивался Ремус.
— -
Это было не совсем правдой — вернее, это было не столько чутьём: Люпин слишком хорошо изучил её жесты. Чего греха таить — он наблюдал за ней. Сначала — на правах старого знакомого, готовый в любой момент прийти на помощь, потом — просто потому что привык и это, в конце концов, было ему по душе, а в итоге — не мог оторваться от этого занятия. Ему нравилось предсказывать её жесты и реакции, непроизвольно меняющийся цвет волос, темнеющие от волнения глаза. Чашки она била тоже от волнения — или наоборот, слишком замечтавшись. Когда Тонкс делала чай сама — от ответственности, чуть прищурив глаза, казавшиеся Ремусу завораживающе огромными, и это выглядело так забавно, что он не сдерживал улыбки. Когда же чай делал он, Нимфадора неотрывно следила за ним: чай Люпин всегда заваривал вручную, безо всякой магии. И хотя в этом не было ничего особенного, Тонкс наблюдала за каждым его жестом с таким увлечением, как будто он демонстрировал мастер-класс китайской чайной церемонии.
— Прости, ты так вдохновляюще разливаешь чай, что меня так и тянет попросить тебя повторить — а поскольку я слишком смущаюсь, видимо, я вместо этого бью посуду, — шутливо извинилась она, когда Ремус, в очередной раз собрав осколки, подвинул к ней следующую чашку.
— -
Никогда ещё он не ощущал себя столь несоответствующим вечным сириусовским дифирамбам его уму, как в тот момент, когда, натолкнувшись на невинный взгляд Нимфадоры, вдруг осознал, что их игра с самого начала велась на два фронта.
Гриффиндорский ли азарт взыграл в нём или собственное неуёмное любопытство, но Люпин не отступал. На каждую разбитую чашку у него было «Репаро», в конце концов, а на каждую остроту…
Тонкс дразнилась отчаянно, выдумывая ему всё новые и новые дикие прозвища — Ремус подозревал, что кое-где в этом ей помогал Сириус. Он — улыбался и продолжал называть её Нимфадорой.
— Доброе утро, Рем! — певуче поздоровалась Тонкс, жизнерадостно зевая и плюхаясь на стул напротив него. — Что у нас на завтрак? Я голодна, как стая волков, чёрт побери, после того, что нам вчера устроили эти бюрократы в министерстве. Рем? Ты не выспался, случайно?
Он наконец очнулся от нахлынувшего замешательства и, виновато улыбнувшись, потянулся за чашкой.
— Спал, как убитый. Чаю… Дора?
— -
Она спала мало: Фадж не щадил своих работников, мучая их, вдобавок, внутренними инспекциями, и то и дело вводил новые формы отчётов, чтобы они не расслаблялись. А Орден — Орден был слишком мал и потому от каждого требовал всего возможного — и невозможного, если представлялась возможность. И если в случае министерства Нимфадоре просто было некуда деваться, то в Ордене она из кожи вон лезла, чтобы быть полезной. И хотя Ремус, как никто, может быть, понимал её стремления, метаморфомагия не могла скрыть клинического недосыпа.
— Ты обещал разбудить меня три часа назад, — она больно ткнула его пальцем в грудь.
— Прости, Нимфадора. Ох. Прости.
У её было слишком чудесное имя, чтобы не поддаться искушению. Нимфадора. Ним-фа-до-ра. Волшебное, сказочное имя. Андромеда Тонкс определённо подбирала его с любовью.
— Неужели тебе правда нравится это жуткое сочетание звуков? — спросила как-то Тонкс, отчаявшись с ним бороться. Ремус только пожал плечами и улыбнулся.
— Оно удивительно идёт тебе, — серьёзно сказал он с обезоруживающей честностью. Она фыркнула, и разговор их в тот раз прервался, но на следующий день, когда они расходились после собрания на Гриммо, Люпин неожиданно поймал на себе подозрительный взгляд Сириуса.
— Тонкс не прокляла тебя, когда ты назвал её по имени, я не ослышался? — усмехнулся он.
— -
Возможно, это была маленькая месть Нимфадоры за молчаливое смирение с его пристрастием к её имени, но едва ли не каждый раз, когда они виделись, она била чашки. Нет, вообще Тонкс в принципе била и сворачивала с пути многое из того, до чего могла дотянуться, но при Люпине почему-то страдали именно чашки: возможно, впрочем, потому, что вместе они обычно пили именно чай.
Чашки бились, когда она протягивала ему их, и обливали Ремуса не остывшим чаем; чашки бились, когда Тонкс принимала их из его рук, как он ни старался избежать жертв. Люпин мысленно считал каждый раз и с неизменной улыбкой — чем больше чаше было на счету Нимфадоры, тем беспечнее он улыбался — склеивал посуду «Репаро» и высушивал скатерти и штаны до того, как Тонкс успевала потянуться за палочкой.
— Что у тебя было по Прорицаниям? — как-то поинтересовалась она. — Ты как чувствуешь, когда я в очередной раз что-нибудь сломаю.
— Неужели ты думаешь, что с моим чутьём мне нужно было ещё Прорицаниям учиться? — отшучивался Ремус.
— -
Это было не совсем правдой — вернее, это было не столько чутьём: Люпин слишком хорошо изучил её жесты. Чего греха таить — он наблюдал за ней. Сначала — на правах старого знакомого, готовый в любой момент прийти на помощь, потом — просто потому что привык и это, в конце концов, было ему по душе, а в итоге — не мог оторваться от этого занятия. Ему нравилось предсказывать её жесты и реакции, непроизвольно меняющийся цвет волос, темнеющие от волнения глаза. Чашки она била тоже от волнения — или наоборот, слишком замечтавшись. Когда Тонкс делала чай сама — от ответственности, чуть прищурив глаза, казавшиеся Ремусу завораживающе огромными, и это выглядело так забавно, что он не сдерживал улыбки. Когда же чай делал он, Нимфадора неотрывно следила за ним: чай Люпин всегда заваривал вручную, безо всякой магии. И хотя в этом не было ничего особенного, Тонкс наблюдала за каждым его жестом с таким увлечением, как будто он демонстрировал мастер-класс китайской чайной церемонии.
— Прости, ты так вдохновляюще разливаешь чай, что меня так и тянет попросить тебя повторить — а поскольку я слишком смущаюсь, видимо, я вместо этого бью посуду, — шутливо извинилась она, когда Ремус, в очередной раз собрав осколки, подвинул к ней следующую чашку.
— -
Никогда ещё он не ощущал себя столь несоответствующим вечным сириусовским дифирамбам его уму, как в тот момент, когда, натолкнувшись на невинный взгляд Нимфадоры, вдруг осознал, что их игра с самого начала велась на два фронта.
Гриффиндорский ли азарт взыграл в нём или собственное неуёмное любопытство, но Люпин не отступал. На каждую разбитую чашку у него было «Репаро», в конце концов, а на каждую остроту…
Тонкс дразнилась отчаянно, выдумывая ему всё новые и новые дикие прозвища — Ремус подозревал, что кое-где в этом ей помогал Сириус. Он — улыбался и продолжал называть её Нимфадорой.
— Доброе утро, Рем! — певуче поздоровалась Тонкс, жизнерадостно зевая и плюхаясь на стул напротив него. — Что у нас на завтрак? Я голодна, как стая волков, чёрт побери, после того, что нам вчера устроили эти бюрократы в министерстве. Рем? Ты не выспался, случайно?
Он наконец очнулся от нахлынувшего замешательства и, виновато улыбнувшись, потянулся за чашкой.
— Спал, как убитый. Чаю… Дора?
— -
Она спала мало: Фадж не щадил своих работников, мучая их, вдобавок, внутренними инспекциями, и то и дело вводил новые формы отчётов, чтобы они не расслаблялись. А Орден — Орден был слишком мал и потому от каждого требовал всего возможного — и невозможного, если представлялась возможность. И если в случае министерства Нимфадоре просто было некуда деваться, то в Ордене она из кожи вон лезла, чтобы быть полезной. И хотя Ремус, как никто, может быть, понимал её стремления, метаморфомагия не могла скрыть клинического недосыпа.
— Ты обещал разбудить меня три часа назад, — она больно ткнула его пальцем в грудь.
Страница 1 из 2
