Неподкупный

Робеспьер следит за ним из-под редких белесых ресниц, и волна жалости против воли подымается в его душе.

Через час он сидит вместе с Сен-Жюстом и Кутоном в Конвенте и слушает, как Антуан читает запись допроса. Растерянные, бессмысленные фразы башмачника снова и снова заставляют его пережить минуты сладковатого страха за чужого ему человека. Башмачник в самом деле невиновен, он действительно не осознает, что сделал, повторяя речь своих умалишенных детей, но доказать это Кутону и Сен-Жюсту почти невозможно.

— Его надо казнить, — говорит Антуан жестко, брезгливо отбрасывая исписанные листы в сторону. — Он опасен для общества. Послушать его, так Революция виновна во всех бедах человечества.

— Он не понимает своей вины, — возражает Робеспьер глухо. — Ты можешь казнить его, но он не поймет, за что. И тогда нас обвинят в отсутствии состава преступления.

— Разве подобные речи — не преступление? — спрашивает Кутон, оглядываясь на Сен-Жюста и встречая его молчаливое одобрение. — Разве мы не должны карать за такие вещи? Разве ропот не нужно уничтожать в зародыше?

— Флорель, — тихо говорит Робеспьер, уже видя, что проиграл, но пристально смотря на Сен-Жюста. Он знает, что младший товарищ питает особую слабость к этому имени. Но Архангел Смерти мрачно качает головой. Большинство против меньшинства, и на стол Робеспьеру ложится приказ о казни. Ученик превзошел учителя.

Вечером, несмотря на помутившийся взор и мигрень, плавно перетекающую в ноющую спину, Робеспьер приходит в камеру к башмачнику. Тот лежит на соломенном преющем тюфяке, и член Конвента обострившимся обонянием чувствует отвратительный запах мокрого слежавшегося сена. Его тошнит. Долгим, печальным взглядом он обводит камеру, поминутно поднося ко рту платок и зеленея с каждой секундой.

— Прости, — единственное, что говорит он башмачнику и с незнакомой горечью видит, как тот отшатывается от него, как от прокаженного. Скрипят петли двери; Робеспьера рвет, едва он выходит из камеры. Забрызганные мягкие туфли безнадежно испорчены, а достать новые будет сложно. «Так я вам сбавлю», — слышит он голос башмачника и улыбается обессиленно.

Назавтра он, совершенно больной, лежит в своей комнате. Ставни закрыты, но даже сквозь них доносится до него шум подъезжающей повозки с осужденными. Столько раз он видел, как это делается, что, не глядя, может точно сказать, что происходит на площади. Бьют остервенело барабаны, один за другим всходят осужденные на помост. С чавканьем опускается тяжелое лезвие гильотины, глухо падает в корзину голова.

Башмачник последний, двенадцатый. Робеспьер зачем-то считает удары и, дойдя до одиннадцатого, замирает под одеялом.

Что они сделали не так? — мелькает мысль. — Почему не выполнили обещание? Отчего не осчастливили всех на свете?

Барабанная дробь все громче. Башмачник идет, верно, сейчас по лестнице. Ложится на скамью, прикасаясь к залитому кровью краю шеей и бородкой-клинышком. Ему привязывают ремнями ноги и плечи.

Барабан затихает.

Короткий свист спущенной веревки, густой чавк лезвия — глухой стук головы в корзине.

Вместе с веревкой обрывается что-то в самом Робеспьере.

«Было у Иисуса Христа одиннадцать апостолов, — вспоминается вдруг, — и двенадцатый был Иуда».

Робеспьер плачет, не понимая себя. Рыдания душат его, прорываясь сквозь булькающий кашель. Он, как, вероятно, Иуда когда-то, чувствует на губах металлический привкус крови невинного.

Ему кажется, что вместо башмачника умер он сам.