Фандом: Сотня. Логическое и сюжетное продолжение «Тортика». Все же знают, что бывает с тортиками на день рождения. И заодно Мерфи колется, что загадал, когда свечку на том тортике задул. Постчетвертый сезон, продолжение цикла о Кольце.
Добавить в моё избранное
28 мин, 53 сек 12904
К концу вечера Мерфи не мог вспомнить, отчего так не хотел этого праздника. Чуть сам себе не угробил такой день. Нет, он помнил свои опасения: и что темные воспоминания вернутся со всей силой, и совершенно идиотский страх, что после этого вечера что-то пойдет не так, как тогда, в последний раз, и что никто не захочет, и что если и соберутся все, то не ради него, а ради самогона Монти, который Беллами просто так не позволял открывать — и правильно делал. Все это оказалось таким глупым… Сейчас все были здесь, в их каюте, всем нашлось место, хоть было и тесновато, но Мерфи чувствовал, что ребятам как раз нравилось сидеть вот так, на полу, на ковриках, сплетенных Эмори из лоскутов, сидеть, прижавшись друг к другу не столько от тесноты, сколько от желания быть поближе. Монти, которого посадили на кровать, чтобы не мешать гитаре, напевал песенки, которые из него выскакивали одна за другой. Наверное, он сочинял их все время раньше, но ему было некогда и негде петь, а теперь он отыгрывался за все время вынужденного молчания.
Слева от Мерфи сидела Эмори, положив голову ему на плечо, и держала его за руку, переплетая свои здоровые пальцы с его. Она нечасто так расслаблялась в общем кругу, и Мерфи впервые за эти несколько месяцев видел, что Эмори чувствует себя по-настоящему свободно. Такой она до сих пор была только наедине с ним, а с ребятами все-таки оставалась всегда слегка настороже, даже с Харпер, с которой успела подружиться. Сейчас Харпер сидела с другой стороны от Эмори, смотрела на Монти, а ее рука свободно лежала на повязке, скрывавшей шестипалую ладонь землянки. Мерфи повернул голову и осторожно коснулся губами распушившихся волос — платка Эмори давно не носила, а непослушные прядки к вечеру всегда выбивались из заплетенных кос. Она не пошевелилась, только легонько улыбнулась.
Справа его плечо грел Беллами. Как-то так вышло, что он пришел последним, но уверенно втиснулся между Эхо и Мерфи, заставив всех подвинуться в стороны, — как будто тут было его законное место. Мерфи вслух съязвил насчет того, что тортики обычно вообще в центре стола ставят, но тоже слегка сдвинулся, чтобы Беллами не пришлось садиться боком. Теперь их плечи соприкасались даже тогда, когда Эхо вставала за очередной порцией самогона или крекеров — Эмори научила их делать маленькие сухие лепешки из водорослевой каши. С тех пор, как у Монти кроме сахара получилась и настоящая соль, дело с едой пошло значительно веселее.
Беллами слушал пение Монти, не сводя с него довольных блестящих глаз, и слегка шевелил губами, еле слышно подпевая уже знакомые слова. На Мерфи он ни разу не взглянул, но его плечо словно поддерживало, согревало и давало понять — он тут, рядом, как давно, а может и никогда, не был. Почему-то с того момента, как Мерфи открыл дверь несколько часов назад, впустив в каюту «тортик» со свечкой, его не оставляло ощущение сказки. И связано это ощущение было не только с зажженным огоньком, исполняющим желания, не только с тем, что ребята, оказывается, и правда переживали за него, Джона Мерфи, считали, что его день рождения — это и их праздник тоже. Ощущение волшебства ему подарил смущенный, но решительный взгляд Беллами, когда тот передавал ему поздравления, его взволнованное дыхание — как будто это он желание загадывал, — и его запястье под пальцами Мерфи. И все это вместе заставило его испытывать чувство, которое он не знал, как назвать.
Это чувство уже посещало Мерфи, давно, в лагере Сотни, когда самоуверенный лже-охранник вдруг стал тем, кому хотелось подражать, кого хотелось защищать и поддерживать, чье мнение значило очень много.
Это чувство прорывалось, когда все остальное смел дикий страх потери — там, у Фабрики, когда он чуть не выпустил те ремни, чуть не уронил Беллами в пропасть.
Это чувство захлестнуло, когда в подвале Башни Полиса он с облегчением в очередной раз осознал — живой, наглое кудрявое чучело снова выжило.
Это чувство чуть не заставило его снова рискнуть жизнью позже, когда Беллами смотрел на него так доверчиво и понимающе, передавая из рук в руки нагретый его телом автомат, и только мысль об Эмори заставила стряхнуть этот морок.
Черт его знает, как оно называлось, это чувство, но сейчас Мерфи казалось, что Беллами впервые на него отвечает. Тем смущенным взглядом, тем, как он не дышал, когда Мерфи свечу задувал, тем, как сейчас прижимался к нему плечом. Тем, как перевязывал его пальцы в медотсеке во время истории с гитарой, бережно и заботливо. Тем, как улыбался его голос в наушнике, когда Мерфи развлекал их с Эхо во время спасения из разрушенного метеором отсека, сам чуть не умирая от того же страха — а вдруг все-таки потеряет, — потому и болтал, как заведенный, пока не смог вцепиться в Беллами руками и физически ощутить — тут, снова живой, дышит и сияет своей солнечной улыбкой.
Мерфи понимал, что вряд ли Беллами придавал значение всем этим мелочам. Да и сам бы он не задумался лишний раз, но сегодня был какой-то и правда особенный день.
Слева от Мерфи сидела Эмори, положив голову ему на плечо, и держала его за руку, переплетая свои здоровые пальцы с его. Она нечасто так расслаблялась в общем кругу, и Мерфи впервые за эти несколько месяцев видел, что Эмори чувствует себя по-настоящему свободно. Такой она до сих пор была только наедине с ним, а с ребятами все-таки оставалась всегда слегка настороже, даже с Харпер, с которой успела подружиться. Сейчас Харпер сидела с другой стороны от Эмори, смотрела на Монти, а ее рука свободно лежала на повязке, скрывавшей шестипалую ладонь землянки. Мерфи повернул голову и осторожно коснулся губами распушившихся волос — платка Эмори давно не носила, а непослушные прядки к вечеру всегда выбивались из заплетенных кос. Она не пошевелилась, только легонько улыбнулась.
Справа его плечо грел Беллами. Как-то так вышло, что он пришел последним, но уверенно втиснулся между Эхо и Мерфи, заставив всех подвинуться в стороны, — как будто тут было его законное место. Мерфи вслух съязвил насчет того, что тортики обычно вообще в центре стола ставят, но тоже слегка сдвинулся, чтобы Беллами не пришлось садиться боком. Теперь их плечи соприкасались даже тогда, когда Эхо вставала за очередной порцией самогона или крекеров — Эмори научила их делать маленькие сухие лепешки из водорослевой каши. С тех пор, как у Монти кроме сахара получилась и настоящая соль, дело с едой пошло значительно веселее.
Беллами слушал пение Монти, не сводя с него довольных блестящих глаз, и слегка шевелил губами, еле слышно подпевая уже знакомые слова. На Мерфи он ни разу не взглянул, но его плечо словно поддерживало, согревало и давало понять — он тут, рядом, как давно, а может и никогда, не был. Почему-то с того момента, как Мерфи открыл дверь несколько часов назад, впустив в каюту «тортик» со свечкой, его не оставляло ощущение сказки. И связано это ощущение было не только с зажженным огоньком, исполняющим желания, не только с тем, что ребята, оказывается, и правда переживали за него, Джона Мерфи, считали, что его день рождения — это и их праздник тоже. Ощущение волшебства ему подарил смущенный, но решительный взгляд Беллами, когда тот передавал ему поздравления, его взволнованное дыхание — как будто это он желание загадывал, — и его запястье под пальцами Мерфи. И все это вместе заставило его испытывать чувство, которое он не знал, как назвать.
Это чувство уже посещало Мерфи, давно, в лагере Сотни, когда самоуверенный лже-охранник вдруг стал тем, кому хотелось подражать, кого хотелось защищать и поддерживать, чье мнение значило очень много.
Это чувство прорывалось, когда все остальное смел дикий страх потери — там, у Фабрики, когда он чуть не выпустил те ремни, чуть не уронил Беллами в пропасть.
Это чувство захлестнуло, когда в подвале Башни Полиса он с облегчением в очередной раз осознал — живой, наглое кудрявое чучело снова выжило.
Это чувство чуть не заставило его снова рискнуть жизнью позже, когда Беллами смотрел на него так доверчиво и понимающе, передавая из рук в руки нагретый его телом автомат, и только мысль об Эмори заставила стряхнуть этот морок.
Черт его знает, как оно называлось, это чувство, но сейчас Мерфи казалось, что Беллами впервые на него отвечает. Тем смущенным взглядом, тем, как он не дышал, когда Мерфи свечу задувал, тем, как сейчас прижимался к нему плечом. Тем, как перевязывал его пальцы в медотсеке во время истории с гитарой, бережно и заботливо. Тем, как улыбался его голос в наушнике, когда Мерфи развлекал их с Эхо во время спасения из разрушенного метеором отсека, сам чуть не умирая от того же страха — а вдруг все-таки потеряет, — потому и болтал, как заведенный, пока не смог вцепиться в Беллами руками и физически ощутить — тут, снова живой, дышит и сияет своей солнечной улыбкой.
Мерфи понимал, что вряд ли Беллами придавал значение всем этим мелочам. Да и сам бы он не задумался лишний раз, но сегодня был какой-то и правда особенный день.
Страница 1 из 8
