Город надежды

У Кири идёт кровь. Он стоит на коленях, упирается руками в пол и выплёвывает зуб. Начинаю орать громче, меня, блядь, что, совсем не слышно? Никто не обращает внимания: все переодеваются, стоят, опустив глаза в пол. Твари! Суки! Меня разворачивают, продолжая держать за волосы, бьют ногой под колени, и я падаю. Упираюсь подбородком в ободок унитаза. Нет, пожалуйста, не надо…

— Искупать педика решил?

— Ага! — слышу злое хихиканье, а через секунду меня окунают в воду и нажимают кнопку слива.

Захлёбываюсь, пытаюсь вырваться, но затылком чувствую сильную руку. Этих выродков учили издеваться над людьми, определенно. Меня продолжают топить в новом потоке, чувствую горький привкус воды. Она брызжет, заливает плечи, словно меня хотят утопить в унитазе целиком. Снова шумит вода — новый поток. Мне не хватает воздуха, ещё немного, и наглотаюсь. Умру с торчащей кверху жопой и головой в унитазе. Всё вокруг белое до омерзения, сзади — глухие крики ребят, а потом всё затихает.

Меня отпускают. Сразу пытаюсь прокашляться, но лишь давлюсь водой и собственной блевотиной. Как же противно, и так страшно. Слёзы текут непроизвольно. Не хочу реветь, они сами! Сейчас я боюсь, но страх этот смешан с гневом. Чувствую, как внутри образуется огромный ком злобы и желания убить кого-нибудь из этих пидорасов. Как говорила моя мама: педики — это одно, а вот пидорасы — совсем другое.

Гей ли я? Сейчас даже не уверен в этом. Знаю точно, что не хочу быть им! Не хочу находиться здесь, я не смогу. Не выдержу долго. Не вынесу такого обращения с собой, не смогу видеть, как друга избивают!

Мы в туалете одни. Киря лежит на спине, пытается подняться, но сил нет. Ползу к нему на четвереньках. Его комбинезон в крови, лицо разбито — останутся шрамы, наверное. А мы тут только первый день, и двух часов не прошло. Произношу это вслух. Киря тихо стонет.

— Чувствую, разбитое лицо здесь — всего лишь цветочки, — шепчет он и слегка шепелявит. У него нет переднего зуба.

— Что ты имеешь в виду? — почти кричу на него, не желаю слушать дальше.

Я и так знаю ответ.

— Нас тут сломают. И физически, и морально, Тём. Выебут и высушат, а потом утопят, как котят.

— Заткнись!

Он закашливается и вновь пытается подняться. В туалет входит охранник, оглядывает нас и распахивает дверь шире.

— Выходим, и по камерам.

— По каким камерам? — спрашиваю у Кири. Глаза готовы на лоб полезть.

За друга отвечает охранник: подходит ко мне и, схватив за волосы, вытаскивает из туалета. Надо было состричь их. Лучше бы состриг! Но теперь я не ору — боюсь вызвать ещё большую злость у этого гондона. Просто волочусь за ним, стискивая зубы настолько сильно, что, кажется, вот-вот они раскрошатся у меня во рту…

Глава 3

Дрыгаю ногами, вдруг получится встать? Не выходит. Голова гудит — либо мне сейчас оторвут её, либо сделают лысым. Что ж, по крайней мере, к лысому никто не пристанет. К лысому мелкому дрищу.

Мужик протаскивает меня по коридору — узкому и тёмному. Следом за нами плетётся Киря, вижу, что он держится за стены, чуть не падает.

Тот, что тащит меня — здоровенный, как и остальные охранники. Они, как на подбор — высоченные, под два метра, коротко стриженные, с квадратными головами и огромными кулачищами. И в следующую секунду кулак охранника врезается мне в челюсть.

Меня отшвыривает на пару метров. Из глаз брызжут слёзы, верхняя губа кровится, чувствую солёный привкус во рту. Перед глазами — звёзды, с удовольствием сейчас утонул бы в них. Но мерцание быстро рассеивается, остаётся лишь боль.

Я лежу на спине, раскинувшись на полу, как морская звезда на берегу — яркая, как кровь, и неповоротливая, как амёба. Сверху загорается свет — сперва дальняя лампа. К ней присоединяется другая, и ещё одна. И так, друг за другом, они мелькают и выстраиваются в ряд подобно дачной дорожке. Помещение полностью освещено. Оглядываюсь и вижу толпу охранников, а вокруг — камеры.

В камерах люди — парни, мужчины. Даже парочка стариков есть — оба примкнули к решетке, увидев меня. Старые гомосеки. Становится невероятно смешно, и я закатываюсь во весь голос. Прижимаю к лицу ладони, пытаясь успокоиться, но смех рвётся наружу. Накопилось. Охрана злобно скалится, Киря держится за живот и качает головой, типа я, придурок, смеюсь, когда надо плакать.

— Поднимите его! — слышу позади властный, не терпящий возражений, голос. По телу мурашки пробегают, холодные, как ледышки.

Подходит мужик, снова хватает меня за волосы и ставит на ноги. Держаться не могу, повис на волосах, как кукла. Задираю голову — передо мной Константин-как-его-там. Смотрю ему в глаза, продолжая глупо улыбаться. Надо бы поплакать, наверное, но вообще никак не лезет. Слёзы есть, но они сами по себе, как будто и не связаны со мной никак.

— Ты мудак? — резко спрашивает он и бросает холодный взгляд на охранника.