Фандом: Ориджиналы. Меня пугает это название — Город надежды. Что это за город такой? Я чувствую, рай или ад — одно из двух. Третьего не дано…
Добавить в моё избранное
198 мин, 43 сек 4926
— Волосы отпусти.
Тот отпускает меня, и я валюсь на пол, прямо на колени падаю перед начальником сраного концлагеря. Константин смотрит на меня, как на говно: в глазах — презрение, причем нескрываемое. Интересно, о чем думает этот козёл?
— Состригите ему их.
— Я не дам стричь волосы, — шепчу.
Не знаю даже, хочу, чтобы он услышал меня, или нет.
— Что ты сказал? — чуть наклоняется.
Зачем спрашивает, слышал же всё.
Вновь поднимаю голову, смело смотрю в глаза. Ну что он, не человек что ли? Если попросить по-нормальному, неужто не сжалится? Я три года растил их! Набираюсь мужества, хотя сердце буквально стрекочет в груди — так быстро бьётся.
— Оставьте, пожалуйста! — умоляющий тон, вылупленные глаза. Пытаюсь моргать, но мужчина меня буквально гипнотизирует, и я срываюсь на хриплый шепот. — Я так долго отращивал их…
Он смотрит на меня, вижу — проникается сочувствием. Взгляд становится теплее, губы растягиваются в милой улыбке. Ещё немного, и я поверю в чудо…
— Бедный, — голос спокойный и немного ласковый. — Бедный малыш.
— Ой, спасибо вам большое, я…
Не успеваю сказать, он размахивается и со всей дури даёт мне пощёчину. Испугавшись, сажусь на задницу, держусь за щеку. Ненавижу этого урода! Глаза светятся адом — самые страшные на свете! Никогда не видел такого жесткого преображения! Ещё секунду назад он был другим человеком.
— Не сметь ни о чём меня просить, уясни себе это, ничтожество! В камеру его! К меченому!
К какому меченому?
— Нет! Я не пойду в камеру!
Почему я не родился птицей? Смог бы взмахнуть крыльями и улететь подальше от этого места.
Резко поднимаюсь, срываюсь с места. Только успеваю увидеть испуганные глаза Кири и бегу под громкие вопли заключенных…
Пробежал я пару шагов, а потом был придавлен к полу ботинком сорок шестого размера. Охранник хотел заехать мне в челюсть. Уже нацелился, но начальник остановил его. Он что-то прошептал подчинённому на ухо, а потом, развернувшись, ушёл. Чтоб он провалился, тварь! Потом был медпункт, вонючие лекарства и старый пьяный медбрат, обработавший наши с Кирей раны. А потом — камера.
Камеры располагались на двух этажах, соединённых одной лестницей и узким пролётом на первом этаже. Обычная тюрьма.
Моя камера была маленькой, узкой, уходящей вглубь на пару метров. Двухъярусная кровать, умывальник, зеркало, прикрепленное к стене, и какое-то подобие унитаза. Теперь это мой дом…
Забираюсь на второй ярус.
Не знаю, куда посадили Кирилла, не знаю, кто мой сосед, и всё это пугает ещё больше. Старые гомики с сочувствием смотрят на меня из камеры на первом этаже. А напротив, на втором, через решетку просовывается рука какого-то мужика, потом вторая, и я вижу, как он пальцами изображает дырку и трахающий её член.
— Эй, красавица! — кричит он, и я только сейчас осознаю, как попал.
Накрываюсь одеялом с головой, и меня начинает трясти. Ненавижу всех. Пусть они все сдохнут или лучше убьют меня скорее!
Сосед мой этой ночью не объявился. Я лежал под одеялом, накрывшись с головой, и прислушивался к каждому шороху. В какой-то момент начал засыпать, но сразу же и раскрыл глаза: в соседней камере что-то происходило. Вскочил с постели и, хоть и было страшно, попытался разглядеть происходящее через решетку. Увидел только охранников: один стоял у дверей и на моё появление отреагировал мерзкой улыбкой, второй вошёл в камеру.
Я отскочил в угол, боясь, что они передумают и зайдут ко мне. Ноги задрожали, я был готов зареветь от страха. А через мгновение услышал удары, затем звяканье пряжки ремня на штанах охранника и звук разрываемой ткани комбинезона. Заключенный заорал. Он умолял пощадить его, простить за что-то, а после ему заткнули рот.
— Если ты укусишь меня, сука, я застрелю тебя, понял?! — проговорил охранник довольно тихо, но я расслышал. Это слышали и находившиеся по другую сторону от камеры, а некоторые даже видели: из камер на другой стороне открывался отличный вид.
Все наблюдатели, слушатели, включая меня, молчали. Я прекрасно понял, почему за меня никто не заступился в туалете, почему не помогли Кириллу. Верно он сказал — нас здесь выебут, а потом убьют.
Но… Если они придут, я не дамся! Если придут ко мне, я убью себя!
На руках нет часов, отобрали вместе с одеждой. Не знаю, сколько сейчас времени, но предполагаю, что раннее утро: охраны в коридоре прибавилось, заключенные потихоньку просыпались. Я сидел на кровати, поджав под себя ноги, и рассматривал людей на противоположной стороне. Никак не мог найти того мужика, который ночью намекнул на наше с ним скорое знакомство. Пидорас он ёбаный. Вообще не могу понять: если мы тут все пленники, нас держат, как зверей, как шлюх — как выразился начальник лагеря, то какого хуя устраивать войну между собой, между заключенными?
Тот отпускает меня, и я валюсь на пол, прямо на колени падаю перед начальником сраного концлагеря. Константин смотрит на меня, как на говно: в глазах — презрение, причем нескрываемое. Интересно, о чем думает этот козёл?
— Состригите ему их.
— Я не дам стричь волосы, — шепчу.
Не знаю даже, хочу, чтобы он услышал меня, или нет.
— Что ты сказал? — чуть наклоняется.
Зачем спрашивает, слышал же всё.
Вновь поднимаю голову, смело смотрю в глаза. Ну что он, не человек что ли? Если попросить по-нормальному, неужто не сжалится? Я три года растил их! Набираюсь мужества, хотя сердце буквально стрекочет в груди — так быстро бьётся.
— Оставьте, пожалуйста! — умоляющий тон, вылупленные глаза. Пытаюсь моргать, но мужчина меня буквально гипнотизирует, и я срываюсь на хриплый шепот. — Я так долго отращивал их…
Он смотрит на меня, вижу — проникается сочувствием. Взгляд становится теплее, губы растягиваются в милой улыбке. Ещё немного, и я поверю в чудо…
— Бедный, — голос спокойный и немного ласковый. — Бедный малыш.
— Ой, спасибо вам большое, я…
Не успеваю сказать, он размахивается и со всей дури даёт мне пощёчину. Испугавшись, сажусь на задницу, держусь за щеку. Ненавижу этого урода! Глаза светятся адом — самые страшные на свете! Никогда не видел такого жесткого преображения! Ещё секунду назад он был другим человеком.
— Не сметь ни о чём меня просить, уясни себе это, ничтожество! В камеру его! К меченому!
К какому меченому?
— Нет! Я не пойду в камеру!
Почему я не родился птицей? Смог бы взмахнуть крыльями и улететь подальше от этого места.
Резко поднимаюсь, срываюсь с места. Только успеваю увидеть испуганные глаза Кири и бегу под громкие вопли заключенных…
Пробежал я пару шагов, а потом был придавлен к полу ботинком сорок шестого размера. Охранник хотел заехать мне в челюсть. Уже нацелился, но начальник остановил его. Он что-то прошептал подчинённому на ухо, а потом, развернувшись, ушёл. Чтоб он провалился, тварь! Потом был медпункт, вонючие лекарства и старый пьяный медбрат, обработавший наши с Кирей раны. А потом — камера.
Камеры располагались на двух этажах, соединённых одной лестницей и узким пролётом на первом этаже. Обычная тюрьма.
Моя камера была маленькой, узкой, уходящей вглубь на пару метров. Двухъярусная кровать, умывальник, зеркало, прикрепленное к стене, и какое-то подобие унитаза. Теперь это мой дом…
Забираюсь на второй ярус.
Не знаю, куда посадили Кирилла, не знаю, кто мой сосед, и всё это пугает ещё больше. Старые гомики с сочувствием смотрят на меня из камеры на первом этаже. А напротив, на втором, через решетку просовывается рука какого-то мужика, потом вторая, и я вижу, как он пальцами изображает дырку и трахающий её член.
— Эй, красавица! — кричит он, и я только сейчас осознаю, как попал.
Накрываюсь одеялом с головой, и меня начинает трясти. Ненавижу всех. Пусть они все сдохнут или лучше убьют меня скорее!
Сосед мой этой ночью не объявился. Я лежал под одеялом, накрывшись с головой, и прислушивался к каждому шороху. В какой-то момент начал засыпать, но сразу же и раскрыл глаза: в соседней камере что-то происходило. Вскочил с постели и, хоть и было страшно, попытался разглядеть происходящее через решетку. Увидел только охранников: один стоял у дверей и на моё появление отреагировал мерзкой улыбкой, второй вошёл в камеру.
Я отскочил в угол, боясь, что они передумают и зайдут ко мне. Ноги задрожали, я был готов зареветь от страха. А через мгновение услышал удары, затем звяканье пряжки ремня на штанах охранника и звук разрываемой ткани комбинезона. Заключенный заорал. Он умолял пощадить его, простить за что-то, а после ему заткнули рот.
— Если ты укусишь меня, сука, я застрелю тебя, понял?! — проговорил охранник довольно тихо, но я расслышал. Это слышали и находившиеся по другую сторону от камеры, а некоторые даже видели: из камер на другой стороне открывался отличный вид.
Все наблюдатели, слушатели, включая меня, молчали. Я прекрасно понял, почему за меня никто не заступился в туалете, почему не помогли Кириллу. Верно он сказал — нас здесь выебут, а потом убьют.
Но… Если они придут, я не дамся! Если придут ко мне, я убью себя!
На руках нет часов, отобрали вместе с одеждой. Не знаю, сколько сейчас времени, но предполагаю, что раннее утро: охраны в коридоре прибавилось, заключенные потихоньку просыпались. Я сидел на кровати, поджав под себя ноги, и рассматривал людей на противоположной стороне. Никак не мог найти того мужика, который ночью намекнул на наше с ним скорое знакомство. Пидорас он ёбаный. Вообще не могу понять: если мы тут все пленники, нас держат, как зверей, как шлюх — как выразился начальник лагеря, то какого хуя устраивать войну между собой, между заключенными?
Страница 7 из 54
