Аз воздам

— сухо спросил он.

— Милосердие — великое чудо человеческой воли, — просипела Кэрроу. — Надо быть избранным или очень богатым, министр, чтобы получить милость из ваших рук?

Надо было что-то ответить.

— Вы записались в проповедницы. Никто не замечал за вами страсти нести людям истину. Может, вы не Алекто Кэрроу, а некто под ее личиной?

— Мальчишка сердцем добрее вас.

— А вы добры ли сердцем, мисс Кэрроу?

— Я — всего лишь слуга господина своего, — она засмеялась, и смех ее был похож на карканье вороны в агонии. — Вы же глас истины, в вашей воле дать надежду, свободу, жизнь… Визенгамот сух и пристрастен, он не научит юные умы ни добродетели, ни правильным поступкам. А вы, отдавая нас на суд ненавидящих нас, какой подадите пример?

— Уважать закон и делать выводы, мисс Кэрроу, — скупо улыбнулся Кингсли. — Я не могу не отметить ваше желание спасти себя от тюремной камеры, стараясь доказать, что я не должно исправлял чужие ошибки. Ненависть здешних мух вам придется немного потерпеть.

— Тебе легко далось это решение? — Андромеда сидела, сцепив руки, чуть наклонившись вперед, и почему-то не смотрела в глаза.

— Легко, — ответил Кингсли. Он попытался улыбнуться, и, к его собственному удивлению, у него получилось. — Для начала я посчитал, что охрана возле ее палаты — это лишняя боевая единица, занятая полной ерундой, в то время, как аврорат нуждается в каждом сотруднике.

— И только? — Андромеда придвинула вазочку с еще теплым имбирным печеньем. Ее еще раздирали сомнения, каждый жест ее был еще точно выверен и напряжен.

— Добродетель политика есть милость к падшим. Не знаю, кто это сказал, и сказал ли.

— Ты с ним поспорил? С этим великим кем-то? — улыбнулась Андромеда, и Кингсли почувствовал, что она скучала по нему.

— Поступил, как считал нужным.

Андромеда терпеливо ждала.

— Благими намерениями должен быть вымощен правильный путь. Алекто Кэрроу вернулась в Азкабан.