Аз воздам

Кингсли вспомнил этот разговор, когда случайно встретился с Андромедой Тонкс. Он пригласил ее зайти в кафе Фортескью, толком не зная, о чем говорить с человеком, которому в награду за все выпали только дорогие могилы и небольшая материальная помощь.

— Осуждаете? — спросил он, когда Андромеда покосилась на «Пророк», который читал маг за соседним столиком.

— Что мне за дело, министр? — усмехнулась Андромеда. — Как жена, потерявшая мужа, мать, потерявшая дочь и бабушка с грудным сиротой на руках, кто я такая, чтобы осуждать оправдание тех, кто был пособником убийц?

Ее нарочито равнодушный тон прозвучал как «Круцио!», и боль была такая же.

Благо, как оказалось, для каждого было разным.

Кингсли и сам не мог себе толком объяснить, зачем он напросился к ней домой — чтобы рассказать ей, что у него не было выбора? Что магический мир, за который он теперь в ответе, не готов внимать голосу разума — а когда этот погрязший во взятках и предрассудках мир был готов услышать голос разума? — но любое слово самоуверенного мальчишки Поттера считает словом почти бога? Для того, чтобы взять на руки Тедди, посмотреть в глаза осиротевшего ребенка и понять, что перед этим малышом он, министр магии Кингсли Шеклболт, в ответе вдвойне?

И Кингсли лишний раз предпочитал не думать, почему в первый раз Андромеда была страстной, искренней, нежной. От тоски? От одиночества? От того, что целый год она была лишена мужчины? Или потому, что ей на секунду хотелось кому-то поверить, потому, что ей нужна была хотя бы иллюзия защиты, как и всем волшебникам, но даже иллюзии этой ей не досталось? Потому что потом их встречи походили на унылый супружеский секс, когда разбежаться не позволяет только привычка к укладу жизни, а в одной постели сводит чувство, что другому это нужно гораздо больше, чем тебе.

— Прости, но эта встреча была последней. — Андромеда изо всех сил старалась говорить спокойно, уверенно, так, как будто приняла решение с выгодой для себя и Тэдди.

— Я что-то сделал не так? — Почему-то в этот момент Кингсли понял, что совсем не хочет этого расставания.

— С самого начала, — Андромеда отвернулась к темному окну, и Кингсли показалось, что она заплакала.

Второй раз Кингсли вспомнил этот разговор, когда из Мунго сообщили, что судьбу Алекто Кэрроу надо как-то решать.

— Ей нужно постоянно обследоваться у колдомедиков и принимать довольно много зелий, — целитель с большим удовольствием дал бы Кэрроу какой-нибудь яд, но изо всех сил корчил сострадательную мину. — Я не знаю, как это можно сделать с учетом того, что ей сидеть в тюрьме еще девятнадцать лет.

— Что произойдет, если этого не делать?

— У нее откажут почки, — равнодушно пожал плечами целитель. — Это первое. Второе — возможно, придется ее оперировать, потому что разрывы плохо заживают и рубцуются. Если кровотечение откроется в Азкабане, то она покойница. Пока ее сюда доставят, а аппарировать в таком состоянии ей нельзя…

Целитель был совсем не против собственного прогноза. Даже несмотря на то, что Алекто была для него отличным материалом для изучения. Но у Кингсли сложилось впечатление, что даже любопытству ученого наступает предел.

— Я могу с ней поговорить? — спросил Кингсли, понимая, что ему не откажут.

Кэрроу находилась в отдельной палате. Под охраной — так распорядился Робардс, и он был прав. На аврора смотрели с ненавистью проходящие мимо целители, пациенты и их родственники — в Мунго постоянно приходили на осмотры и процедуры дети, пострадавшие от рук этой изуверки. Многие, особенно младшекурсники, до сих пор не могли спать без зелий, и Кингсли подумал — а если бы у него самого тогда были дети там, в Хогвартсе, если бы он приводил своего дрожащего сына к целителям, зельеварам, ликвидаторам проклятий, остановил бы его мальчишка-аврор у двери?

— Дайте мне свободу, министр, — прохрипела Кэрроу, завидев его. — Я не хуже других. Виновата не больше, чем те же Малфои, отец и сын. И уже отплатила.

— Вашу вину определила коллегия Визенгамота, — ответил Кингсли, придвинул к себе стул, но тут же передумал садиться и заставил себя смотреть прямо в обезображенное лицо. — Срок вашего заключения определен не мной. Все, что я могу, — рекомендовать коллегии пересмотреть условия вашего содержания под стражей.

— Здесь каждая муха смотрит на меня с ненавистью.

Лицо ее было покрыто плохо зажившими шрамами, левый глаз почти вылез из глазницы и сильно слезился. Было ли это дело когтей Грейбека или кто-то рвал лицо Кэрроу вилкой, никто не выяснял. Но казалось, что она плачет, хотя Кингсли не поверил бы в ее раскаяние даже под пытками. Не слишком похоже это было и на жалость к самой себе. Алекто скалилась беззубым ртом, смотрела страшными глазами, блаженно улыбалась, и из уголка ее рта стекала струйка слюны.

— Вы ожидали чего-то иного от людей, которым вы причинили столько зла?