Фандом: Гарри Поттер. Благими намерениями вымощена дорога в ад.
Добавить в моё избранное
12 мин, 4 сек 19002
Истерзанные войной волшебники жаждали ответной жестокости. Магическое общество замерло в ожидании новых неоднозначных поступков нового министра магии.
Быть политиком оказалось нелегко.
Дело было не в ответственности, которую Кингсли, не слишком осознавая поначалу, принял на себя как наивный идеалист. И не в том, что даже опыт истории не гарантия повторения чужих ошибок. Всегда есть то, что невозможно учесть. К этому Кингсли был готов. Сложнее было принять мораль, которой он отныне подчинялся: ее диктовало не собственное понимание добра и зла, не условное благополучие общества и даже не «всеобщее благо», добродетель политика — умение создать иллюзию у тех, кто все равно ни на что не влияет, иллюзию справедливости и защищенности.
Кингсли знал, что ни истинную справедливость, ни истинную защиту ни он, ни кто-либо другой этому поколению волшебников не даст. Постепенно он перестал этого даже желать, ограничившись решением насущных проблем.
На самого Кингсли смотрели с усмешкой его же бывшие коллеги, начальники и подчиненные. Ему нечего было им возразить — «Священные двадцать восемь» неожиданно стали тем самым пятном, о котором было не принято напоминать новому министру, но и не следовало забывать — никому. Где-то была граница между правильным и неправильным, где-то был этот чертов баланс, но искать его у Кингсли не было времени. И поэтому он просто закрыл отчеты, размашисто подписав перед этим, и убрал в дальний ящик стола.
— Знаешь, что ты сделал, Гарри?
Кингсли не кричал, он просто смотрел в нахальные и глупые глаза мальчишки. Гарри же обиженно таращился и, несомненно, был готов привести два решающих аргумента: победу над Волдемортом и свое совершеннолетие.
— Я заявил «Пророку», что приложу все усилия, чтобы помочь семье Малфой, потому что они помогли мне. Рискуя жизнью.
Кингсли раздраженно вздохнул.
— Жизнью рисковала Нарцисса Малфой, и так непричастная к деятельности Пожирателей. Ты же воспользовался своей — заслуженной, признаю — популярностью, чтобы фактически оправдать военных преступников.
Гарри открыл было рот, но Кингсли перебил его. Он прекрасно понимал, что мальчишка должен его выслушать и сделать выводы до того, как его славой и влиянием начнут пользоваться все — от мелких воришек вроде Флетчера до кого-нибудь куда серьезней обвиняемых отца и сына Малфой.
— Гарри, я верю, что твое интервью продиктовано благими намерениями и искренним желанием помочь. Я даже верю, что ты забыл, как Драко Малфой со своими приятелями-Пожирателями намеревались убить тебя и твоих друзей. Рона, Гермиону, тех, кто рисковал жизнями, в том числе и ради тебя. Как Малфой издевался над такими, как та, которая скоро станет миссис Гарри Поттер. Люди забывают плохое, это нормально. Наверное. — Кингсли устало потер руками виски, пытаясь подобрать слова, но, как назло, кроме банальностей, ничего не шло в голову. — Но не надо путать забытую обиду за испорченное зелье и преступления, Гарри. Тот, кто так поступает, сам становится пособником преступников…
— Многие дают интервью «Пророку», — ощерился Гарри, перебив его. — Ты считаешь, что я разбрасываюсь обещаниями?
— Ты не имеешь права никому ничего обещать, — Кингсли подошел к нему совсем близко, наклонился с высоты своего роста, и заговорил тихо, заставив Гарри податься вперед. — Тысячи магов могут диктовать Перу Скитер любой бред, максимум, чего они добьются — клеймо соседа Локхарта по палате. Твое же мнение, Гарри, к моему огромному сожалению, формирует мнение большинства. И прежде чем что-либо говорить, стоит засунуть свой болтливый язык в… — Он проглотил неуместное слово. — И подумать, что ты, недоучка, профан, берешься настраивать общественное мнение против решения суда.
Гарри замер. Что поделать с тем, что герой магической Британии фантастически смел и непроходимо туп. И Кингсли снова грустно посмеялся про себя своим благим намерениям: Гарри был принят на курсы авроров, потому что этого хотел. Но самоуверенный, отважный и глупый аврор — это покойник заранее.
— Я знаю, что ты хочешь мне возразить. — Кингсли усмехнулся. — Справедливость, как ты ее видишь. Не видишь, не можешь, Гарри, за столько лет войны ты не понял, что это не игра, и каждый, — он повторил, выделив слово, — каждый должен ответить за то, что совершил. Иначе все бессмысленно, и твоя победа тоже. И новый Волдеморт не за горами — потому что позволено. Я не хочу позволить этого. И на будущее запомни: даже под пытками следи за своими словами. А сейчас Судебной коллегии, той самой, которую я, Гарри, выделил как независимую судебную власть впервые за все время существования Визенгамота, придется назначать наказание военным преступникам с учетом легкомысленного обещания сопляка, которому смотрят в рот. А тебе придется смотреть в глаза тем, кто ждет справедливости, а не слюнявого милосердия. И я тебе больше скажу — тебе придется смотреть им в глаза с сознанием собственной правоты, иначе кнат цена всем твоим обещаниям…
Быть политиком оказалось нелегко.
Дело было не в ответственности, которую Кингсли, не слишком осознавая поначалу, принял на себя как наивный идеалист. И не в том, что даже опыт истории не гарантия повторения чужих ошибок. Всегда есть то, что невозможно учесть. К этому Кингсли был готов. Сложнее было принять мораль, которой он отныне подчинялся: ее диктовало не собственное понимание добра и зла, не условное благополучие общества и даже не «всеобщее благо», добродетель политика — умение создать иллюзию у тех, кто все равно ни на что не влияет, иллюзию справедливости и защищенности.
Кингсли знал, что ни истинную справедливость, ни истинную защиту ни он, ни кто-либо другой этому поколению волшебников не даст. Постепенно он перестал этого даже желать, ограничившись решением насущных проблем.
На самого Кингсли смотрели с усмешкой его же бывшие коллеги, начальники и подчиненные. Ему нечего было им возразить — «Священные двадцать восемь» неожиданно стали тем самым пятном, о котором было не принято напоминать новому министру, но и не следовало забывать — никому. Где-то была граница между правильным и неправильным, где-то был этот чертов баланс, но искать его у Кингсли не было времени. И поэтому он просто закрыл отчеты, размашисто подписав перед этим, и убрал в дальний ящик стола.
— Знаешь, что ты сделал, Гарри?
Кингсли не кричал, он просто смотрел в нахальные и глупые глаза мальчишки. Гарри же обиженно таращился и, несомненно, был готов привести два решающих аргумента: победу над Волдемортом и свое совершеннолетие.
— Я заявил «Пророку», что приложу все усилия, чтобы помочь семье Малфой, потому что они помогли мне. Рискуя жизнью.
Кингсли раздраженно вздохнул.
— Жизнью рисковала Нарцисса Малфой, и так непричастная к деятельности Пожирателей. Ты же воспользовался своей — заслуженной, признаю — популярностью, чтобы фактически оправдать военных преступников.
Гарри открыл было рот, но Кингсли перебил его. Он прекрасно понимал, что мальчишка должен его выслушать и сделать выводы до того, как его славой и влиянием начнут пользоваться все — от мелких воришек вроде Флетчера до кого-нибудь куда серьезней обвиняемых отца и сына Малфой.
— Гарри, я верю, что твое интервью продиктовано благими намерениями и искренним желанием помочь. Я даже верю, что ты забыл, как Драко Малфой со своими приятелями-Пожирателями намеревались убить тебя и твоих друзей. Рона, Гермиону, тех, кто рисковал жизнями, в том числе и ради тебя. Как Малфой издевался над такими, как та, которая скоро станет миссис Гарри Поттер. Люди забывают плохое, это нормально. Наверное. — Кингсли устало потер руками виски, пытаясь подобрать слова, но, как назло, кроме банальностей, ничего не шло в голову. — Но не надо путать забытую обиду за испорченное зелье и преступления, Гарри. Тот, кто так поступает, сам становится пособником преступников…
— Многие дают интервью «Пророку», — ощерился Гарри, перебив его. — Ты считаешь, что я разбрасываюсь обещаниями?
— Ты не имеешь права никому ничего обещать, — Кингсли подошел к нему совсем близко, наклонился с высоты своего роста, и заговорил тихо, заставив Гарри податься вперед. — Тысячи магов могут диктовать Перу Скитер любой бред, максимум, чего они добьются — клеймо соседа Локхарта по палате. Твое же мнение, Гарри, к моему огромному сожалению, формирует мнение большинства. И прежде чем что-либо говорить, стоит засунуть свой болтливый язык в… — Он проглотил неуместное слово. — И подумать, что ты, недоучка, профан, берешься настраивать общественное мнение против решения суда.
Гарри замер. Что поделать с тем, что герой магической Британии фантастически смел и непроходимо туп. И Кингсли снова грустно посмеялся про себя своим благим намерениям: Гарри был принят на курсы авроров, потому что этого хотел. Но самоуверенный, отважный и глупый аврор — это покойник заранее.
— Я знаю, что ты хочешь мне возразить. — Кингсли усмехнулся. — Справедливость, как ты ее видишь. Не видишь, не можешь, Гарри, за столько лет войны ты не понял, что это не игра, и каждый, — он повторил, выделив слово, — каждый должен ответить за то, что совершил. Иначе все бессмысленно, и твоя победа тоже. И новый Волдеморт не за горами — потому что позволено. Я не хочу позволить этого. И на будущее запомни: даже под пытками следи за своими словами. А сейчас Судебной коллегии, той самой, которую я, Гарри, выделил как независимую судебную власть впервые за все время существования Визенгамота, придется назначать наказание военным преступникам с учетом легкомысленного обещания сопляка, которому смотрят в рот. А тебе придется смотреть в глаза тем, кто ждет справедливости, а не слюнявого милосердия. И я тебе больше скажу — тебе придется смотреть им в глаза с сознанием собственной правоты, иначе кнат цена всем твоим обещаниям…
Страница 2 из 4
