Память

Март

Лестница на второй этаж скрипит под ногами. Шаг — скрип. Андромеда уже так привыкла к этому скрипу, что почти не замечает его. В доме — сквозняки. В оконных рамах завелись противные щели, дерево от старости ссыхается, разъезжается, и в образовавшиеся отверстия задувает холодом. Андромеда кутается в шаль и поднимается наверх. Шаг — скрип.

Иногда Андромеда напоминает себе эти самые рамы. Подобно дереву в них она тоже ссохлась, маленькой стала, больной. Кости скрипят прямо как ступени под ногами, и никакие мази от ревматизма и артритов не помогают, аптекарь в лавке только разводит руками и советует сходить к маггловскому врачу. А врач тоже разводит руками и советует попробовать нетрадиционную медицину.

Вся жизнь Андромеды заключается в этих разведениях рук — того не знаешь, этого не знаешь. И иногда, ночью, когда в щели в рамах задувает сильнее, чем когда-либо, и дождь в стёкла бьёт, хлещет со всей силы, Андромеде кажется, что она никому не нужна. Она загоняет эти мысли — недостойные взрослой женщины мысли — куда подальше и утыкается лицом в подушку. И думает, что поплакать было бы очень кстати, только слёзы не льются из глаз уже долгие годы. Слезам нет места в её жизни.

Лестница скрипит под ногами, Андромеда точно знает, что в ней пятнадцать ступенек. Пятнадцать скрипучих шагов — и она наверху, в спальне, которая когда-то была супружеской, а теперь — вдовья.

Андромеда не зажигает свет — с тех пор, как Тедди уехал в школу, теней по углам в этом доме бояться некому. С тех пор, как Тедди уехал в школу, в доме всегда темно и пусто. И затхлостью пахнет, только Меда этого не ощущает, привыкла слишком к запаху. К одиночеству привыкла тоже, потому и теней не боится — если она увидит вдруг кого-то из близких, пусть только в качестве тени, будет только рада.

Руки у Августы совсем уже морщинистые, шершавые. Бокал с шерри в этих узловатых пальцах смотрится почти инородно, и Андромеда отводит взгляд. Августа — очень старая, такая старая, что иногда Меде кажется, будто та сейчас рассыплется прахом прямо на серый ковёр в её гостиной. Рассыплется вся, только неизменная шляпа останется лежать, поблёскивая старыми обгрызенными молью перьями.

Августа Лонгботтом — её единственная почти подруга, почти, потому что нельзя всерьёз подружиться с человеком, чью семью замучила твоя сестра. Нельзя, не забывается такое. Всегда чувствуешь прожигающий стыд где-то под сердцем и боишься представить, что чувствует она, когда смотрит на тебя, такую похожую. Что видит она в твоих глазах?

И сейчас она сидит в кресле у камина и пьёт шерри только потому, что некому больше пить в этом кресле шерри, кроме неё.

— Совсем запустила себя, — говорит она. — Совсем распоясалась. Что будет, когда Тедди вернётся?

Андромеда пожимает плечами и кутается плотнее в шаль. За окнами дождь, и в щели задувает.

— Ничего, — отвечает. — До этого ещё дожить надо.

— Ты помирать, как-никак, собралась? А что с Тедом будет?

— Нет, я пока не собралась помирать, — голос ровный, холодный. Почти пустой бокал греется от тепла рук, красная капля на дне в отсветах пламени из камина напоминает кровь.

— Вот и ладно.

Через полчаса Августа уйдёт, и Меда поднимется наверх, наденет старую ночную рубашку, пахнущую старыми духами, и ляжет в кровать. Уснёт.

— Не переживай, — говорит Августа. — Это пройдёт.

И Андромеда понимает: ей ли не знать.

Март за окном, в окна дует, и некому щели заделать.

Апрель

Сегодня Андромеда готовит праздничный ужин. Она прислушивается — не хлопнет ли дверь, не заскрипят ли ступени? Но всё тихо, только дрова шумят в камине. Андромеда улыбается.

Она заделала все щели в окнах — сама, волшебством. Теперь не дует, а потому шаль лежит на стуле рядом, забытая. Щёки у Андромеды раскраснелись — от плиты жар идёт.

Овощи режутся, мясо жарится — жир шипит на сковородке. Андромеда улыбается.

Часы бьют в гостиной, ветер бьёт в окна. А на столе лежит целая гора шоколадных пасхальных зайцев, тех самых, которых так любил Тед. Тех самых, которых так любит Тедди. Андромеда улыбается.

А потом дверь хлопает, холодом тянет по ногам, и звонкий мальчишеский голос кричит:

— Бабушка!

Андромеда вытирает руки о край фартука.

Тедди вбегает в кухню — не разулся даже, сорванец.

— Бабушка! — подходит, обнимает. — Я дома.

— Вернулся, — шепчет Андромеда. — Вернулся, милый мой.

— Ты моя самая любимая, — говорит Тедди.

Май

Андромеда точно помнит то время, когда они с Тедом решили пожениться. Она помнит искажённое злостью лицо матери, помнит брошенное ею «В нашей семье тоже не без урода», помнит смех Беллы и то, как Нарси отводила глаза.

Столько времени прошло, а воспоминания свежи, как будто не было всех этих лет, как будто не умирала мать, не гнила заживо в Азкабане Белла…