Фандом: Ориджиналы. Богата тайга и загадочна — чего только в ней ни найдешь, кого только ни встретишь…
Добавить в моё избранное
18 мин, 21 сек 16961
— Лена, беги!
Куртка соскользнула с плеч Ирмы, и стало заметно, что ее платьице вовсе не голубое — оно стремительно светлело, будто выгорало на глазах, потом пошло пятнами гнили, начало расползаться. Кожа девочки стала похожа на истлевшую бумагу, резко выделились ключицы, суставы кистей, колени.
— Ты же не уйдешь? — прошелестел голос, вызвав у меня новый приступ необоримой слабости, но не страха — его как раз почему-то не было.
— Нашей семье нужен папочка, — выдохнула Лена. Ее пальцы соприкоснулись с пальцами девочки, да так и остались переплетены с ними; вверх к локтю и дальше — под рукавом свитера, по шее — поползли темно-серые пятна, какие бывают на бумаге, к которой слишком близко поднесли огонь. Одно уже расцветало на щеке, захватывая ухо, перебираясь под волосы.
Ирму искали, несмотря ни на что, еще пару недель, потом даже самые отчаянные оптимисты потеряли надежду. Лиса-Алиса сбежала, прихватив свои вещички, уже через три дня после пропажи девочки. В тот день мы с мамой как раз шли мимо их дома — после школы завернули в ЖЭК. Мама, глядя на Алису, поджала губы так, что стала на вид очень неприятной, и плюнула ей вслед — непозволительное для строгой и немного чопорной мамы поведение. А потом повела меня в церковь. Мне только-только исполнилось восемь, и в храме я был тогда в первый и последний раз в своей жизни. Мы стояли рядом с мелко крестившейся бабулей, и воздух, жаркий, налитый благовониями, скорее неприятный, обволакивал меня, как кисель, не давая мыслить связно. «Подумай об Ирме, — сказала мама. — Вспомни, какой она была, и пожелай ей покоя». И я вспоминал ее: выбегавшую из подъезда, а потом замиравшую под окриком бабки «Иди, как положено приличной девочке!», украдкой трогавшую лужу носком ботинка, тихо стоявшую подле пошатывавшегося отца, ревевшую над сломанной куклой… и то, как я клялся на мизинчиках, что починю ее, а не сломаю еще сильнее. А потом честно думал, в меру своего понимания слова «покой», честно желал, чтобы она нашла себе новую маму, раз уж старая умерла, или нового папу, раз уж старый оказался таким дерьмом. Отец Ирмы, кстати, повесился почти сразу, как прекратили поиски.
Рука — ее подобие, кости и кожа — потянулась ко мне, оставляя за собой в воздухе след из отшелушившейся кожи, зашарила по рукаву, отыскивая кисть, сжала пальцы. Я ожидал мертвенного холода, но она была теплой…
— Не оставляй меня, — услышал я. — Мне так страшно одной!
Губы Ирмы не шевелились — их просто уже не было, только клацнула челюсть. Зато глаза, большие голубые глазищи смотрели на меня в упор, сияя в полутьме шалаша. Лена счастливо улыбнулась — ее нижняя губа треснула, кожа начала отслаиваться и усыпала ворот розового свитера с оленями — моего подарка жене на прошлый Новый год.
Я тяжело сглотнул и замотал головой — все это был жуткий сон, не больше! — выдернул руку из пальцев, от которых остались только тонкие белые кости, замычал:
— Л-ле-ен-на! Лена!
— Я не отдам тебе ее, — послышалось тихое бормотание. — Теперь мы вместе. Будь с нами или уходи.
От лица Ирмы уже ничего не осталось — голый череп, еще покрытый кое-где волосами, и постепенно затухающие голубые огоньки внутри глазниц; она не могла говорить, однако я слышал ее голос: тихий, печальный, но полный угрозы, он был вокруг меня, внутри моей головы, в моем сердце. Руки налились свинцом, и больше всего мне хотелось обнять ее, согреть мертвые кости, остаться с ней навсегда. Лена протянула ко мне иссохшую руку, что-то булькнула. Я ухватил ее пальцы, чудовищным усилием переборов бессилие и уже почти сформировавшееся желание больше не сопротивляться этой щемящей жалости, этой тоске, дернул на себя, но она даже не шелохнулась, в моей ладони осталась только сухая шелуха — ее кожа.
В шалаше раздался грустный вздох — он был везде, со всех сторон, от него захотелось сжаться в комок, стать снова маленьким, забраться в родительскую кровать, под теплый мамин бок, сунуть ледяные ступни под папино бедро, закрыть глаза и исчезнуть из этого мира до тех пор, пока не рассветет.
— Уходи, — услышал я перед тем, как порыв ветра подхватил меня и выкинул из шалаша спиной вперед, прямо в ствол росшей напротив входа ели. Я врезался в дерево с чудовищной силой и, сползая вниз по стволу на мокрую землю, смаргивая тьму, залившую глаза, заметил, как закружились в шалаше, заплясали в воздухе два столба пыли. «Праха» — зачем-то поправил я себя, сдаваясь черноте в плен.
Дождь утих, зато разгулялся ветер. Он пронесся по заболоченной поляне, огладил волосы мужчины, лежавшего без движения у корней мощной ели, оббежал каждый кустик, погладил каждую травинку, подразнил трепещущие листья молодого клена, заглянул в ветхий шалаш, подхватил с его пола серую пыль и понесся дальше, играть в догонялки с волнами на реке.
Куртка соскользнула с плеч Ирмы, и стало заметно, что ее платьице вовсе не голубое — оно стремительно светлело, будто выгорало на глазах, потом пошло пятнами гнили, начало расползаться. Кожа девочки стала похожа на истлевшую бумагу, резко выделились ключицы, суставы кистей, колени.
— Ты же не уйдешь? — прошелестел голос, вызвав у меня новый приступ необоримой слабости, но не страха — его как раз почему-то не было.
— Нашей семье нужен папочка, — выдохнула Лена. Ее пальцы соприкоснулись с пальцами девочки, да так и остались переплетены с ними; вверх к локтю и дальше — под рукавом свитера, по шее — поползли темно-серые пятна, какие бывают на бумаге, к которой слишком близко поднесли огонь. Одно уже расцветало на щеке, захватывая ухо, перебираясь под волосы.
Ирму искали, несмотря ни на что, еще пару недель, потом даже самые отчаянные оптимисты потеряли надежду. Лиса-Алиса сбежала, прихватив свои вещички, уже через три дня после пропажи девочки. В тот день мы с мамой как раз шли мимо их дома — после школы завернули в ЖЭК. Мама, глядя на Алису, поджала губы так, что стала на вид очень неприятной, и плюнула ей вслед — непозволительное для строгой и немного чопорной мамы поведение. А потом повела меня в церковь. Мне только-только исполнилось восемь, и в храме я был тогда в первый и последний раз в своей жизни. Мы стояли рядом с мелко крестившейся бабулей, и воздух, жаркий, налитый благовониями, скорее неприятный, обволакивал меня, как кисель, не давая мыслить связно. «Подумай об Ирме, — сказала мама. — Вспомни, какой она была, и пожелай ей покоя». И я вспоминал ее: выбегавшую из подъезда, а потом замиравшую под окриком бабки «Иди, как положено приличной девочке!», украдкой трогавшую лужу носком ботинка, тихо стоявшую подле пошатывавшегося отца, ревевшую над сломанной куклой… и то, как я клялся на мизинчиках, что починю ее, а не сломаю еще сильнее. А потом честно думал, в меру своего понимания слова «покой», честно желал, чтобы она нашла себе новую маму, раз уж старая умерла, или нового папу, раз уж старый оказался таким дерьмом. Отец Ирмы, кстати, повесился почти сразу, как прекратили поиски.
Рука — ее подобие, кости и кожа — потянулась ко мне, оставляя за собой в воздухе след из отшелушившейся кожи, зашарила по рукаву, отыскивая кисть, сжала пальцы. Я ожидал мертвенного холода, но она была теплой…
— Не оставляй меня, — услышал я. — Мне так страшно одной!
Губы Ирмы не шевелились — их просто уже не было, только клацнула челюсть. Зато глаза, большие голубые глазищи смотрели на меня в упор, сияя в полутьме шалаша. Лена счастливо улыбнулась — ее нижняя губа треснула, кожа начала отслаиваться и усыпала ворот розового свитера с оленями — моего подарка жене на прошлый Новый год.
Я тяжело сглотнул и замотал головой — все это был жуткий сон, не больше! — выдернул руку из пальцев, от которых остались только тонкие белые кости, замычал:
— Л-ле-ен-на! Лена!
— Я не отдам тебе ее, — послышалось тихое бормотание. — Теперь мы вместе. Будь с нами или уходи.
От лица Ирмы уже ничего не осталось — голый череп, еще покрытый кое-где волосами, и постепенно затухающие голубые огоньки внутри глазниц; она не могла говорить, однако я слышал ее голос: тихий, печальный, но полный угрозы, он был вокруг меня, внутри моей головы, в моем сердце. Руки налились свинцом, и больше всего мне хотелось обнять ее, согреть мертвые кости, остаться с ней навсегда. Лена протянула ко мне иссохшую руку, что-то булькнула. Я ухватил ее пальцы, чудовищным усилием переборов бессилие и уже почти сформировавшееся желание больше не сопротивляться этой щемящей жалости, этой тоске, дернул на себя, но она даже не шелохнулась, в моей ладони осталась только сухая шелуха — ее кожа.
В шалаше раздался грустный вздох — он был везде, со всех сторон, от него захотелось сжаться в комок, стать снова маленьким, забраться в родительскую кровать, под теплый мамин бок, сунуть ледяные ступни под папино бедро, закрыть глаза и исчезнуть из этого мира до тех пор, пока не рассветет.
— Уходи, — услышал я перед тем, как порыв ветра подхватил меня и выкинул из шалаша спиной вперед, прямо в ствол росшей напротив входа ели. Я врезался в дерево с чудовищной силой и, сползая вниз по стволу на мокрую землю, смаргивая тьму, залившую глаза, заметил, как закружились в шалаше, заплясали в воздухе два столба пыли. «Праха» — зачем-то поправил я себя, сдаваясь черноте в плен.
Дождь утих, зато разгулялся ветер. Он пронесся по заболоченной поляне, огладил волосы мужчины, лежавшего без движения у корней мощной ели, оббежал каждый кустик, погладил каждую травинку, подразнил трепещущие листья молодого клена, заглянул в ветхий шалаш, подхватил с его пола серую пыль и понесся дальше, играть в догонялки с волнами на реке.
Страница 5 из 5
