Фандом: Ориджиналы. Богата тайга и загадочна — чего только в ней ни найдешь, кого только ни встретишь…
Добавить в моё избранное
18 мин, 21 сек 16960
Откуда я знаю это имя?
— Мы вернем тебя маме и папе. Не переживай, они наверняка с ума сходят от волнения, — трещала Лена без умолку, расчесывая пальцами густые волосы девочки.
— Я им не нужна. Они про меня забыли.
— Что ты такое…
— Тут выли волки. Я видела их желтые глаза. А потом началась гроза, молнии били совсем рядом. — Показался тоненький пальчик, грязный, весь в ссадинах или царапинах, указал куда-то в сторону выхода из шалаша и снова скрылся под курткой.
Я выглянул наружу, но не заметил следов недавней грозы — пара пней и полусгнивших стволов по краю заболоченной полянки, не более того. Должно быть, у девочки со страху разыгралось воображение.
— Ох, детка! — Лена раскачивалась из стороны в сторону, прижимая к себе загадочную Ирму, а та говорила все громче, с истерическими нотками.
— Мне было так страшно и холодно! Сердце стучало как сумасшедшее, было тяжело дышать. А папа не пришел! Он забыл про меня.
«Папа не пришел… Ирма»… — крутилось у меня в голове. Я совсем забыл, что хотел вытащить из рюкзака воды.
— У него новая жена. А я… не нужна.
Она всхлипнула раз, другой, и я наконец вспомнил.
Ирма — девчонка из соседнего двора. Симпатичная, белокурая, ласковая, но худенькая и болезненная — то ли с сердцем проблемы, то ли с легкими. Огромные голубые глаза и извечные синие круги под ними, голубоватая кожа под носом. Ее мама умерла спустя пару лет после рождения дочери — у молодой совсем женщины оторвался тромб. Отец сначала просто горевал, потом прозаично запил.
— Как ты можешь быть не нужна? Ты же наверняка такая умница! Ну теперь я с тобой, все будет хорошо.
Ирму растила бабушка (неприятная, в сущности, женщина — склочная, мелочная, требовательная), до тех пор, пока сама не слегла. Отец девочки со временем нашел себе новую пассию, Алису, потрепанную рыжую бабенку лет тридцати, с лицом, выдающим богатую на приключения жизнь. Называл ее лисой и смачно шлепал по объемистому заду на глазах у соседей, зажимал у подъезда, заглушая смешки своей нетрезвой возлюбленной влажными поцелуями. Что уж происходило на глазах у дочери — кто знает? Потом они быстренько расписались и продолжили пить уже в законном браке. Ирма оставалась все такой же ласковой и милой, разве что стала выглядеть еще болезненнее.
— И ты меня бросишь. Оставишь в лесу!
— Ну что ты, конечно не брошу. — Я услышал шуршание и звук поцелуя. — И Паша не бросит.
— Я вам не верю, — детский голос прозвучал неожиданно громко, многократно отразился от стволов окружающих шалаш деревьев, но Лену это, похоже, даже не удивило. Она только крепче обняла девочку, укутанную в куртку, и даже замурлыкала что-то вроде колыбельной, от звука которой у меня почему-то мороз пошел по коже.
— Тише, тише. Я не обманываю. Я бы все отдала, чтобы у меня была такая дочка, как ты. Мы заберем тебя отсюда, станем жить вместе. Ну хочешь, поклянусь?
— На мизинчиках?
Как-то в июле, когда в наших северных широтах наконец утверждается в своих шатких правах лето, они собрались на шашлыки. Алиса-лиса притащила кучу своих сомнительных друзей, они — пару ящиков пива, немало водки. Взяли с собой и Ирму. Заехали на разбитых УАЗиках далеко, до самой Онеги, туда, где поживописнее — на пороги. К вечеру все перепились, пьянка переросла в свару, кому-то начистили морду, потом кое-как собрались и отправились восвояси, оставив у реки кучу мусора и одну шестилетнюю перепуганную девочку.
— Хорошо, — чумазая ручка снова показалась из-под куртки, осторожно потянулась к Лене. Меня вдруг прошибло ужасной слабостью, как после тяжелого гриппа, когда и на ногах-то стоять тяжело.
— Лена, — позвал я с трудом, словно сквозь вату собственных мыслей. — Лена, не надо…
Но она уже сжала пальцы в кулак, все, кроме мизинца.
Пропажу обнаружили только на следующий день, когда наконец протрезвели. Отец Ирмы рванул к Онеге, поднял на уши всех, кого только мог, но девочку так и не нашли. «Испугалась и ушла вглубь леса, — говорили в милиции, — а там… чащи в округе такие, что ищи-свищи».
Лена повернулась ко мне — глаза ее горели решимостью и каким-то неизбывным счастьем.
— Иди к нам, — она дернула меня за руку, вниз, заставляя опуститься на пол, и улыбнулась потрясающей улыбкой, которая будто преобразила ее немолодое уже, в сущности, лицо. — Вот и наша дочка. Представляешь? Искали грибы, а нашли ее! — И обратилась уже к Ирме: — Паша тоже поклянется на мизинчиках.
— Какая дочка, Лена! — попытался возразить я, но в этот миг Ирма подняла голову: запавшие иссохшие губы растянулись в жуткой улыбке. Ленина рука снова прошлась по макушке девочки, золотистая прядь зацепилась за обручальное кольцо и с легким шелестом отделилась от головы.
— Лена, — шепнул я, не в силах оторвать взгляд от осыпающихся на пол, подобно золотым листьям осины, волос.
— Мы вернем тебя маме и папе. Не переживай, они наверняка с ума сходят от волнения, — трещала Лена без умолку, расчесывая пальцами густые волосы девочки.
— Я им не нужна. Они про меня забыли.
— Что ты такое…
— Тут выли волки. Я видела их желтые глаза. А потом началась гроза, молнии били совсем рядом. — Показался тоненький пальчик, грязный, весь в ссадинах или царапинах, указал куда-то в сторону выхода из шалаша и снова скрылся под курткой.
Я выглянул наружу, но не заметил следов недавней грозы — пара пней и полусгнивших стволов по краю заболоченной полянки, не более того. Должно быть, у девочки со страху разыгралось воображение.
— Ох, детка! — Лена раскачивалась из стороны в сторону, прижимая к себе загадочную Ирму, а та говорила все громче, с истерическими нотками.
— Мне было так страшно и холодно! Сердце стучало как сумасшедшее, было тяжело дышать. А папа не пришел! Он забыл про меня.
«Папа не пришел… Ирма»… — крутилось у меня в голове. Я совсем забыл, что хотел вытащить из рюкзака воды.
— У него новая жена. А я… не нужна.
Она всхлипнула раз, другой, и я наконец вспомнил.
Ирма — девчонка из соседнего двора. Симпатичная, белокурая, ласковая, но худенькая и болезненная — то ли с сердцем проблемы, то ли с легкими. Огромные голубые глаза и извечные синие круги под ними, голубоватая кожа под носом. Ее мама умерла спустя пару лет после рождения дочери — у молодой совсем женщины оторвался тромб. Отец сначала просто горевал, потом прозаично запил.
— Как ты можешь быть не нужна? Ты же наверняка такая умница! Ну теперь я с тобой, все будет хорошо.
Ирму растила бабушка (неприятная, в сущности, женщина — склочная, мелочная, требовательная), до тех пор, пока сама не слегла. Отец девочки со временем нашел себе новую пассию, Алису, потрепанную рыжую бабенку лет тридцати, с лицом, выдающим богатую на приключения жизнь. Называл ее лисой и смачно шлепал по объемистому заду на глазах у соседей, зажимал у подъезда, заглушая смешки своей нетрезвой возлюбленной влажными поцелуями. Что уж происходило на глазах у дочери — кто знает? Потом они быстренько расписались и продолжили пить уже в законном браке. Ирма оставалась все такой же ласковой и милой, разве что стала выглядеть еще болезненнее.
— И ты меня бросишь. Оставишь в лесу!
— Ну что ты, конечно не брошу. — Я услышал шуршание и звук поцелуя. — И Паша не бросит.
— Я вам не верю, — детский голос прозвучал неожиданно громко, многократно отразился от стволов окружающих шалаш деревьев, но Лену это, похоже, даже не удивило. Она только крепче обняла девочку, укутанную в куртку, и даже замурлыкала что-то вроде колыбельной, от звука которой у меня почему-то мороз пошел по коже.
— Тише, тише. Я не обманываю. Я бы все отдала, чтобы у меня была такая дочка, как ты. Мы заберем тебя отсюда, станем жить вместе. Ну хочешь, поклянусь?
— На мизинчиках?
Как-то в июле, когда в наших северных широтах наконец утверждается в своих шатких правах лето, они собрались на шашлыки. Алиса-лиса притащила кучу своих сомнительных друзей, они — пару ящиков пива, немало водки. Взяли с собой и Ирму. Заехали на разбитых УАЗиках далеко, до самой Онеги, туда, где поживописнее — на пороги. К вечеру все перепились, пьянка переросла в свару, кому-то начистили морду, потом кое-как собрались и отправились восвояси, оставив у реки кучу мусора и одну шестилетнюю перепуганную девочку.
— Хорошо, — чумазая ручка снова показалась из-под куртки, осторожно потянулась к Лене. Меня вдруг прошибло ужасной слабостью, как после тяжелого гриппа, когда и на ногах-то стоять тяжело.
— Лена, — позвал я с трудом, словно сквозь вату собственных мыслей. — Лена, не надо…
Но она уже сжала пальцы в кулак, все, кроме мизинца.
Пропажу обнаружили только на следующий день, когда наконец протрезвели. Отец Ирмы рванул к Онеге, поднял на уши всех, кого только мог, но девочку так и не нашли. «Испугалась и ушла вглубь леса, — говорили в милиции, — а там… чащи в округе такие, что ищи-свищи».
Лена повернулась ко мне — глаза ее горели решимостью и каким-то неизбывным счастьем.
— Иди к нам, — она дернула меня за руку, вниз, заставляя опуститься на пол, и улыбнулась потрясающей улыбкой, которая будто преобразила ее немолодое уже, в сущности, лицо. — Вот и наша дочка. Представляешь? Искали грибы, а нашли ее! — И обратилась уже к Ирме: — Паша тоже поклянется на мизинчиках.
— Какая дочка, Лена! — попытался возразить я, но в этот миг Ирма подняла голову: запавшие иссохшие губы растянулись в жуткой улыбке. Ленина рука снова прошлась по макушке девочки, золотистая прядь зацепилась за обручальное кольцо и с легким шелестом отделилась от головы.
— Лена, — шепнул я, не в силах оторвать взгляд от осыпающихся на пол, подобно золотым листьям осины, волос.
Страница 4 из 5
