Jolt

Обладание ценой насилия, пусть и добровольного… Где-то запоздало пробуждалась совесть, но её заставило заткнуться электричество, родившееся внутри тесной обжигающей плоти, в которую он так рвано и жестоко проник. Встряхнуло чувствительно натянутые нервы, заставило податься вперёд, плавя и выворачивая вены, артерии, закручивая весь кровоток вспять, сметая мысли в один сумасшедший вихрь. И от резкого желания со всей силы вбить хрупкого подростка в эту стену сознание помутилось и простилось с ним окончательно.

Крики не были слышны никому из них. Но что за тёмное и гнусное довольство — метаться в тяжких конвульсиях, сладостью которых вряд ли перекрывается их боль. Наслаждение, эйфория, попытки выбраться из сосуда этих кровавых спазмов, но не разлиться? Под удары истомлённого сердца, отсчитывающие как будто последние минуты жизни… Нет, уже секунды…

Потом лишь чернота.

И последнее облегчение, и спокойствие — всё уходит в неё вместе с напряжением. Тонет, забрав воспоминания. Осталась смутная и очень неуверенная догадка, что секс был.

Двадцать минут спустя распластанный сверху мальчик с неподдельным обожанием посмотрел в его усталые зелёные глаза, извернулся и скатился на пол, рядом. Его запачканные ноги следов крови не имели, а всё, что было, липковатое и подозрительно пахнущее — он вытер носовым платком, валявшимся тут же, рядом.

— Очнулся, наконец? И предположить не мог, что ты способен вытворить подобное. Такое… хищное, — он прижался к Кобальту в сильном волнении. — Зверюга. Если ты обманешь меня и не явишься завтра…

— Явлюсь, я обещал. Приеду в школу вместе с тобой, если ты этого действительно хочешь.

— Вместе? Я не совсем понимаю, что…

Коралловые губы смялись в насильственном поцелуе. Таком болезненном и едком, что скулы свело. Разве кошмар ещё не кончился?

В следующий раз будешь думать головой и аккуратнее выбирать себе случайного любовника. Мстительно улыбнувшись, Кобальт посмотрел, как он, обессиленный, хватает ртом воздух, и произнёс:

— А теперь, Мануэль, позволь задать тебе несколько вопросов.

XIV — подозрение

— Ему стыдно? — с беспокойством спросил Мэйв на ухо Питеру.

— Вряд ли. Я б на его месте скорее боялся.

— Кого?!

«Демон. Из всего адского рода милейшего мессира Моди Мортеаля по-настоящему меня волнует только Демон. Флегматичный, рациональный… поразительно умный. Юлиус — идеальный кандидат на совершение любого преступления. Но не в этот раз. Ману дал показания. Брат Энджи больше не подозреваемый.»

Однако, Хэлл! Ему есть что скрывать. Мне нужен совет. Позвони поздно ночью, когда я продолжу расследование… я надеюсь. А сейчас всё, устал как собака, золотоволосый извращенец выжал из меня последние соки, чувствую, могу захрапеть в любой момент. Но телефон не отключил. Для тебя.

— Мэйв, ты ведь возвращаешься в контору в вашем небоскрёбе? — Кобальт вырвал тетрадный лист с записью, сложил вчетверо и вручил Изменчивому. — Передай это письмо, пожалуйста, непосредственно в руки Солнечному Мальчику.

— А прочитать можно? Шучу. Оно не запечатано, а любопытство, знаете, как шило в мешке…

— Я бы на твоём месте предпочёл меньше знать и крепче спать.

— Понял, не болван, — Мэйв пожал ему руку и поспешно вышел из класса.

Питер повернулся к Мануэлю, полулежавшему на парте:

— Что ты будешь делать, уже решил?

— Воображаешь, я совершу редкую глупость и скажу ему? Мы скоро женимся.

— Ему что, плевать на твои ходки налево? Ману, у меня тоже есть мозги, ты как минимум весь последний год трахаешься с мужчинами, намного старше тебя… в школе, — Питер вздрогнул. — С преподавателями?

— Ага. Тебя это так трогает?

— И он даже не подозревает?!

— О некоторых случаях только, которые скрыть было невозможно, — Ману беспечно глянул в его глаза и рассмеялся. — Мать мою… а ещё о мозгах ляпнул. Питер, ты всё так доверчиво проглотил! — он спрыгнул с парты и с неожиданной застенчивостью протянул руки, просясь в объятья. — Если бы я сразу сказал, что ты первый мой мужчина, с которым мне захотелось изменить будущему мужу, ты бы не поверил.

— Но форма…

— Форма приставания совершенно произвольная. Демон многому меня научил.

— Ты выглядишь распущенной нимфеткой. Нет, шлюхой, которую имеет вся школа. Я предельно откровенен.

— А я буду предельно откровенным с тобой. Жизнь — игра, проигрыш в которой оканчивается смертью. Но пока я не убит, я попробую все роли, которые можно сыграть на этих подмостках. Имидж шлюхи мне импонирует сейчас, в пятнадцать. Я не зажимаюсь по углам и в сортирах с одноклассниками, но, будь уверен, каждый из них считает, что со всеми остальными я уже переспал. В любой моей самой безобидной фразе учителям найдётся намёк, прозрачный или скрытый, кого-то заставляющий краснеть, а кого-то — хотеть меня, все больше и больше.