Людовик XVI (1754-1793) французский король из династии Бурбонов… Царствование Людовики ХVI прервала Великая французская революция. Он пытался бежать из страны, но в Варенне был опознан, возвращен в Париж и судим.
Добавить в моё избранное
6 мин, 42 сек 5884
16 января 1793 года Национальный Конвент начал поименное голосование по трем вопросам: «Виновен ли Людовик ХVI?» («да» — 683 человека, то есть подавляющее большинство),«Следует лн любое принятое решение передавать на обсуждение народа?» («нет» — большинством голосов),«Какого наказания заслуживает Людовик XVI?» (за смертную казнь без всяких условий проголосовали 387 человек, за смертную казнь условно или тюремное заключение 334 человека). Таким образом, большинством в 53 голоса король был приговорен к смертной казни. Но прения продолжались еще несколько дней. Наконец 19 января Конвент постановил гильотинировать короля в течение 24 часов.
Узнав о решении Конвента, Людовик, находившийся в заключении в Тампле, попросил, чтобы к нему допустили аббата Эджворта де Фримонта. После прибытия священника к Людовику несколько часов они оставались наедине. По воспоминаниям Эджворта, вначале оба расплакались, но вскоре король собрался с силами.
— Простите мне, месье, миг слабости, если это можно назвать слабостью, — сказал он. — Уже долгое время я живу среди врагов, и привычка как бы сроднила меня с ними, но вид верного подданного говорит моему сердцу совсем другое: это — вид, от которого отвыкли мои глаза, и он меня растрогал. Король пригласил священника последовать за ним в кабинет. Эджворта поразила бедность кабинета: он не был обит обоями и не имел никаких украшений, камином служила плохая фаянсовая печь, и вся мебель состояла из стола и трех кожаных кресел. Посадив Эджворта напротив себя, король сказал: — Теперь мне остается одно-единственное великое дело, которое занимает меня целиком. Увы, это единственное важное дело, которое мне осталось…
Эджворт повествует, что, когда речь зашла о герцоге Орлеанском, король оказался очень хорошо информированным о его поведении. Людовик говорил об этом без горечи, скорее с сожалением, чем с гневом. — Что я сделал моему кузену, — сказал он, — что он меня так преследует? Он больше достоин жалости, чем я. Мое положение ужасно, но если б оно было еще хуже, я и тогда не хотел бы оказаться на его месте.
На этом разговор между аббатом и смертником был прерван комиссарами, сообщившими королю, что семья его сошла из верхних камер тюрьмы вниз для свидания.
«В половине девятого отворилась дверь в переднюю, — вспоминает камердинер короля Клери, — первой показалась королева, ведя за руку сына, потом madame Royale и сестра короля Елизавета; все они бросились в объятья короля. Несколько минут царило молчание, нарушаемое только рыданиями. Королева пошевельнулась, чтобы отвести Его Величество во внутреннюю комнату, где ожидал Эджворт, о чем они не знали.» Нет, — сказал король, — пойдемте в столовую, мне можно вас видеть только там«. Они вошли туда, и я притворил дверь, которая была стеклянная. Король сел; королева села по левую руку его, принцесса Елизавета — по правую, madame Royale — почти насупротив, а маленький принц стоял между коленями отца. Все они наклонялись к королю и часто обнимали его. Эта горестная сцена продолжалась час и три четверти, во время которых мы ничего не могли слышать; мы могли только видеть, что всякий раз, когда король говорил, рыдания принцесс усиливались и продолжались несколько минут; потом король опять начинал говорить».
Наконец слезы прекратились, ибо для них не осталось больше сил… Прощаясь, королева попросила: — Обещай, что ты еще увидишься с нами завтра. — О, да, да, еще раз; а теперь идите, милые, любимые; молите Бога за себя и за меня! После этого король возвратился к аббату в состоянии глубокого потрясения. Эджворт оставался наедине с ним до глубокой ночи и, заметив усталость Людовика, предложил ему немного отдохнуть. По просьбе короля аббат прошел в маленькую клетушку, где обыкновенно спал слуга Клери, отделенную перегородкой от комнаты короля. Эджворт слышал, как Людовик спокойным голосом отдавал приказания к завтрашнему дню Клери, оставшемуся бодрствовать в молитвах у постели монарха.
В 5 часов утра, согласно приказу, Клери разбудил Людовика. Камердинер причесывал короля, а Людовик пытался надеть на палец свое обручальное кольцо, которое он прятал в карманных часах. Немного погодя король послал за аббатом. Они снова прошли в кабинет и проговорили около часа. Затем в соседней комнате, превратив комод в алтарь, аббат отслужил обедню. Король прослушал Эджворта, стоя коленями на голом полу, после чего принял причастие.
На время аббат покинул короля, а когда вернулся, то застал его сидящим около печки. Людовика бил озноб, он с трудом мог согреться. Утренняя заря разгоралась все сильнее. Уже во всех кварталах Парижа раздавался бой барабанов. Эти звуки были ясно различимы сквозь стены тюремной башни, а вскоре к ним добавились голоса офицеров и лошадиный топот кавалерийской части, вошедшей во двор Тампля. Король прислушался и хладнокровно проговорил: — Они приближаются. С 7 до 8 часов утра под разными предлогами тюремщики то и дело стучались в двери.
Узнав о решении Конвента, Людовик, находившийся в заключении в Тампле, попросил, чтобы к нему допустили аббата Эджворта де Фримонта. После прибытия священника к Людовику несколько часов они оставались наедине. По воспоминаниям Эджворта, вначале оба расплакались, но вскоре король собрался с силами.
— Простите мне, месье, миг слабости, если это можно назвать слабостью, — сказал он. — Уже долгое время я живу среди врагов, и привычка как бы сроднила меня с ними, но вид верного подданного говорит моему сердцу совсем другое: это — вид, от которого отвыкли мои глаза, и он меня растрогал. Король пригласил священника последовать за ним в кабинет. Эджворта поразила бедность кабинета: он не был обит обоями и не имел никаких украшений, камином служила плохая фаянсовая печь, и вся мебель состояла из стола и трех кожаных кресел. Посадив Эджворта напротив себя, король сказал: — Теперь мне остается одно-единственное великое дело, которое занимает меня целиком. Увы, это единственное важное дело, которое мне осталось…
Эджворт повествует, что, когда речь зашла о герцоге Орлеанском, король оказался очень хорошо информированным о его поведении. Людовик говорил об этом без горечи, скорее с сожалением, чем с гневом. — Что я сделал моему кузену, — сказал он, — что он меня так преследует? Он больше достоин жалости, чем я. Мое положение ужасно, но если б оно было еще хуже, я и тогда не хотел бы оказаться на его месте.
На этом разговор между аббатом и смертником был прерван комиссарами, сообщившими королю, что семья его сошла из верхних камер тюрьмы вниз для свидания.
«В половине девятого отворилась дверь в переднюю, — вспоминает камердинер короля Клери, — первой показалась королева, ведя за руку сына, потом madame Royale и сестра короля Елизавета; все они бросились в объятья короля. Несколько минут царило молчание, нарушаемое только рыданиями. Королева пошевельнулась, чтобы отвести Его Величество во внутреннюю комнату, где ожидал Эджворт, о чем они не знали.» Нет, — сказал король, — пойдемте в столовую, мне можно вас видеть только там«. Они вошли туда, и я притворил дверь, которая была стеклянная. Король сел; королева села по левую руку его, принцесса Елизавета — по правую, madame Royale — почти насупротив, а маленький принц стоял между коленями отца. Все они наклонялись к королю и часто обнимали его. Эта горестная сцена продолжалась час и три четверти, во время которых мы ничего не могли слышать; мы могли только видеть, что всякий раз, когда король говорил, рыдания принцесс усиливались и продолжались несколько минут; потом король опять начинал говорить».
Наконец слезы прекратились, ибо для них не осталось больше сил… Прощаясь, королева попросила: — Обещай, что ты еще увидишься с нами завтра. — О, да, да, еще раз; а теперь идите, милые, любимые; молите Бога за себя и за меня! После этого король возвратился к аббату в состоянии глубокого потрясения. Эджворт оставался наедине с ним до глубокой ночи и, заметив усталость Людовика, предложил ему немного отдохнуть. По просьбе короля аббат прошел в маленькую клетушку, где обыкновенно спал слуга Клери, отделенную перегородкой от комнаты короля. Эджворт слышал, как Людовик спокойным голосом отдавал приказания к завтрашнему дню Клери, оставшемуся бодрствовать в молитвах у постели монарха.
В 5 часов утра, согласно приказу, Клери разбудил Людовика. Камердинер причесывал короля, а Людовик пытался надеть на палец свое обручальное кольцо, которое он прятал в карманных часах. Немного погодя король послал за аббатом. Они снова прошли в кабинет и проговорили около часа. Затем в соседней комнате, превратив комод в алтарь, аббат отслужил обедню. Король прослушал Эджворта, стоя коленями на голом полу, после чего принял причастие.
На время аббат покинул короля, а когда вернулся, то застал его сидящим около печки. Людовика бил озноб, он с трудом мог согреться. Утренняя заря разгоралась все сильнее. Уже во всех кварталах Парижа раздавался бой барабанов. Эти звуки были ясно различимы сквозь стены тюремной башни, а вскоре к ним добавились голоса офицеров и лошадиный топот кавалерийской части, вошедшей во двор Тампля. Король прислушался и хладнокровно проговорил: — Они приближаются. С 7 до 8 часов утра под разными предлогами тюремщики то и дело стучались в двери.
Страница 1 из 2
