Вера

Во всем длинном коридоре горел один светильник — в самом конце, над сестринским постом. Он освещал только стол с отходящим по углам от старости покрытием, увенчанный громоздким телефонным аппаратом и чахлым денежным деревом (большая часть листьев которого покоилась в горшке, а не красовалась на ветках), стул с поблекшей обивкой и пару метров в стороны от поста. Но лампа все же мешала спать — она мигала и потрескивала, и звук от нее разносился в тишине так хорошо, что лежащей в противоположном конце коридора Вере чудилось, будто потрескивало у нее над самым ухом. Еще уснуть не давал запах вареной капусты и хлорки. Он уже, казалось, пропитал ее больничную ночнушку, посеревшее белье, которым дежурная сестра впопыхах застелила брошенный на каталку матрас, сбившуюся комками подушку и даже волосы. Вера старалась не делать глубоких вдохов — стоило ей набрать полные легкие больничного воздуха, как к горлу подкатывала мерзкая токсикозная тошнота.

Иногда в коридор выглядывали другие пациентки, с жалостью смотрели на нее, не получившую места ни в переполненных палатах, ни даже на кушетке в смотровой, и семенили, придерживая животы или безразмерные ночнушки, сползающие с плеч, в темноте к туалету. Дважды мимо пробегала дежурная сестра, оставляя за собой шлейф запаха дезинфицирующего средства, но на Веру, робко проблеявшую что-то про «доктор обещал вечером перевести в палату», она не бросила даже взгляд.

Когда за окном начало сереть, а световые пятна от фар изредка проезжающих мимо больницы машин почти перестали выделяться на фоне бледно-голубых стен, увешанных плакатами и стенгазетами, Вера окончательно потеряла надежду уснуть. Ко всему прочему заболел живот, усилилась тошнота, легкие работали с усилием, и рот наполнился вязкой слюной, а попытки проглотить ее только будто подтягивали желудок к горлу. Ей захотелось пить, и Вера решила пойти в туалет, хотя бы смочить рот водой из-под крана. Она уже спустила с каталки ноги, с трудом удерживая содержимое желудка в себе, когда перед самым ее носом возник полный воды стакан.

— Пей, золотко, пей. Тебе нужней, а я еще раздобуду, — ласковый, слегка надтреснутый голос заполнил гулкое пространство, заглушил сверчковую трескотню лампы.

Вера жадно припала к стакану и не отрывалась от него до тех пор, пока не опустошила. Дышать стало легче, и тугой комок в горле рассосался, и не важно было, откуда ночная гостья узнала про ее жажду. Вера подняла глаза: перед ней, улыбаясь ласково и одобрительно, стояла маленькая старушка в зеленом в блеклый горошек платье, не больше полутора метров ростом. Седые волосы ее были гладко зачесаны назад, и только несколько коротких прядок выбивались в районе лба. От глаз, прикрытых нависшими веками так сильно, что они выглядели и вовсе закрытыми, убегали к вискам морщинки, уголки рта были приподняты как будто в постоянной улыбке, и от всего вида женщины так и веяло чем-то домашним, уютным.

— Что ж ты тут лежишь? — спросила старушка, забирая стакан.

— Мест нет. Отделение переполнено… Вот и положили в коридоре.

— С этим-то как раз все понятно. Почему положили?

Вера опустила глаза, погладила живот, уже немного округлившийся, но еще слишком маленький, чтобы предположить, что она беременна, и с удивлением отметила, что тянущая боль, терзавшая ее добрую половину ночи, утихла.

— Сохраняют, бабушка. Уколы всякие делают — угроза у меня, кровотечения.

— Сохраняют, говоришь? — Старушка пожевала губами, нахмурилась, отчего со своими прикрытыми глазами стала похожей на спящую и видящую дурной сон. — Нечего тебе там сохранять.

— Как так нечего? — удивилась Вера. — У меня же… девять недель уже, вчера доктор смотрел, сказал — сохранять.

— Говорю — нечего. Когда доктор поймет, поздно будет. Чистить тебя надо, и как можно скорее.

Старушка сделала пару шагов вперед, но тут же обернулась к застывшей на своей каталке в изумлении Вере.

— Думаешь, обманываю? — хмыкнула она. — Я бы тоже так решила. Только вот, если не поверишь мне сейчас, всю жизнь себя корить будешь.

Старушка снова двинулась вперед, шаркая по затертой плитке, медленно, будто каждый шаг давался ей с большим трудом. Вера только хлопала глазами и беззвучно разевала рот: как так — нечего?

— Но как же… — промямлила она наконец, вспоминая усталую женщину-доктора со скорбно поджатыми губами, которую дергали медсестры каждую минутку из тех десяти, что она осматривала Веру. Она умчалась сразу же, как продиктовала сестре назначение, где уж тут было объяснить ситуацию, рассказать о сомнениях, попросить о чем-то?

Старушка, даже не оборачиваясь, ответила:

— Плачь, Вера. Умоляй еще посмотреть. За спрос денег не берут, а если я права, ты меня еще добрым словом не раз вспомнишь, — и скрылась за узенькой дверцей, почти не различимой за парой громоздких кресел, поставленных напротив крошечного черно-белого телевизора на тумбе, вокруг которого днем собирались группки скучающих пациенток.