Вера

Вера не сомкнула глаз до самого утра. Она не могла поверить старушке — откуда той было известно, что там у Веры внутри, но чувство необъяснимого беспокойства росло с каждой секундой, а еще не отпускала мысль, что она вроде бы своего имени не называла, но старушка его все же знала, а значит, и в остальном могла быть права… К девяти утра она уже не находила места и изрядно вывела из себя медсестру просьбами позвать врача. Той было не до Веры — обход в тот день совершал заведующий отделением вместе с интернами, а в коридоре возле окна постоянно натекала нарушающая санитарные нормы лужа, но сестра никак не могла понять, просачивался ли дождь через оконную раму или прохудился радиатор. Она в очередной раз отмахнулась от просьбы, мол, «доктор ко всем зайдет», и побежала за тряпками, а Вера, не в силах справиться с волнением, уселась прямо на пол возле какой-то палаты и, вспомнив старушку, горько, с подвываниями, заревела. Истерика вскоре захватила ее полностью. Вера долго крепилась, не показывая мужу и матери, еще более нервной, чем она сама, своего беспокойства, но теперь отводила душу, выплескивая наружу страх потерять то, к обладанию чем она и привыкнуть-то толком не успела.

— Это что такое? Почему у нас пациентки в коридорах концерты устраивают?

Вера подняла голову — перед ней стоял пожилой мужчина в белом халате, описать которого каким-либо словом, кроме «суровый», она бы сходу не смогла — кустистые брови, прищуренные глаза, седые волосы, зачесанные назад, и белый воротничок рубашки, плотно обхватывавший дряблую шею. За ним толпились молодые люди, кто с любопытством, а кто и с неприязнью смотревшие на нее. Неизвестно откуда нарисовалась сестра, будто почуявшая недовольство начальства.

— Да вот, Петр Михалыч, пациентка Спирина с самого утра буянит. Требует врача, и как можно скорее.

— А что с пациенткой Спириной не так? — спросил завотделением, слегка наклоняясь и рассматривая Веру через стекла прямоугольных очков.

— Угроза прерывания беременности, Ольга Анатольевна назначила… — начала сестра, но доктор прервал ее.

— Вот как, вот как… А вы, пациентка Спирина, что скажете? Зачем истерика?

Вера, всхлипнув, подняла глаза и утерла лицо рукавом халата.

— Что-то не так, доктор! Что-то не так!

— Не так… — повторил Петр Михайлович, постукивая пальцем по подбородку. — Ну что ж, посмотрим.

Он распрямился и, сунув руки в карманы халата, медленно пошел по коридору, интерны поспешили за ним следом, обсуждая вполголоса несдержанную дамочку. Вера так и осталась сидеть на полу — рыдания вновь подкатили к горлу, и она приготовилась с чувством и толком прореветь все время до тех пор, пока ее наконец-то не позовут на осмотр. Но Петр Михайлович развернулся и, коротко хохотнув, окликнул ее:

— Пациентка Спирина, без вас понять, что же «не так», мне будет сложновато. Идемте в смотровую, что ли.

В смотровой было холодно. У Веры, пытавшейся натянуть край ночнушки на разведенные в разные стороны колени, озябли ступни, ладони и кончик носа. Петр Михайлович деловито и не спеша натянул перчатки, поправил лампу, интерны рассредоточились вокруг гинекологического кресла, и их сдержанный интерес — найдется ли что странное — нервировал Веру больше, чем собственное, выставленное напоказ перед шестью совершенно незнакомыми ей людьми, тело.

— Итак, пациентка Спирина, — Петр Михайлович приступил к осмотру, и Вера закрыла глаза, лишь бы не видеть, как подались вперед интерны. — Сколько полных лет?

— Двадцать два года, — ответила Вера, жмурясь от болезненных ощущений.

— Беременность по счету?

— Первая.

— Ни абортов, ни выкидышей? — уточнил доктор так спокойно, будто спрашивал, завтракала ли она сегодня.

— Нет, ничего такого.

— Неплохо, неплохо. Срок?

— Девять недель.

Петр Михайлович взглянул на нее исподлобья, нахмурился.

— Уверены? Матка изрядно увеличена, я бы сказал — двадцать недель, не меньше.

Вера замотала головой:

— Точно, я даже день зачатия знаю.

— Ну-ка, кто у вас тут смелый, — доктор отодвинулся от кресла и поманил одного из интернов пальцем. — Скажите, не обманывают ли меня мои старые глаза.

Паренек с жидкими усами над верхней губой суетливо и не особо церемонясь — от неопытности или от равнодушия — осмотрел Веру, даже не взглянув ей в лицо, от чего она почувствовала себя манекеном, разложенным под светом лампы для практики, и отрапортовал:

— Двадцать одна — двадцать две недели. Никак не девять, Петр Михалыч.

Старый врач покивал, взял в руки и внимательно пролистал тонкую Верину карту, крякнул, вставая.

— Передайте сестре, чтоб звала бригаду. Будем чистить, — он рассеянно похлопал Веру по руке. — Не обмануло вас предчувствие, вероятно — пузырный занос.

— Ничего-ничего, не переживайте, — Петр Михайлович резким движением снял перчатки.