Фандом: Гарри Поттер. Дождь, как и она, не хотел ничего говорить, хотя Элис была уверена: у него есть история. Возможно, печальная, как и ее собственная, пусть Элис не стала бы откровенничать даже с дождем.
Добавить в моё избранное
5 мин, 0 сек 13507
Элис любила дождь.
Он настойчиво стучал в окна, словно просился в комнату, где было светло, тепло и тихо, где был своеобразный уют, и обиженно плакал, оставляя на стекле длинные дорожки. Элис осторожно проводила по ним тонким пальцем, сверху вниз, отнимая руку только тогда, когда теряла след.
Она сочувствовала дождю.
Дождь, как и она, не хотел ничего говорить, хотя Элис была уверена: у него есть история. Возможно, печальная, как и ее собственная, пусть Элис не стала бы откровенничать даже с дождем. Не то чтобы ее что-то сильно ранило в прошлом — когда Элис пыталась вспомнить свою историю, то не могла облечь ее в нечто связное. Она закрывала глаза и представляла дом, где иначе пахло, иначе горел свет, даже звуки — и те были другие. Она видела во сне этот дом — двухэтажный, с большим количеством крохотных комнат и запутанных переходов между ними.
Кроме дома был замок, уходящий тонкими шпилями в самое небо. Высокие колонны из темного гранита у входа. Лестницы, поднимающие ее в неизвестность. Тепло огня, искры, почему-то вылетающие из палочек, и люди, много людей, опасных и не очень, или с которыми было опасно. Фонтан, яркая будка, холодные, мрачные кабинеты, и везде Элис чувствовала себя своей.
То ли речка, то ли озеро. Они плавали на лодке по озеру (река была заточена в аккуратные узкие берега) — Элис, Фрэнк и какой-то мальчик, совсем маленький. Он Элис не интересовал.
Элис ничего не осталось, кроме комнаты и дождя. В какой именно момент исчезло то, что в ее жизни, конечно же, было раньше, Элис не знала, принимала то, что имела сейчас, и не сказать, чтобы она не стремилась к большему — стремилась, понемногу, шаг за шагом, стараясь не спугнуть ни себя, ни Фрэнка, ни ту, другую женщину.
Та, другая, не была ни врагом, ни другом. В памяти Элис многое стерлось, но она была уверена, что за Фрэнка у них всегда шла война. Элис давно наметила цель — помешать приходу той, другой, но, как бы она ни старалась, не могла придумать ничего подходящего. Заболеть? К примеру, драконьей оспой? Для этого нужно было от кого-нибудь заразиться. Наброситься на ту, другую? Она не давала никакого повода. Она была даже, кажется, искренней, но что можно сказать о человеке, чьи губы вечно поджаты?
Элис могла поставить себя на ее место; это было несложно, стоило только вообразить, что они поменялись телами. Но воображать было больнее с каждой попыткой, память упиралась во что-то или в кого-то, кого больше не было или никогда не существовало. Элис часто меняла тактику: подчиниться, взбунтоваться, но слишком скоро уставала и от первого, и от второго и, не жалуясь ни на что, равнодушно отходила к окну.
Открыто Элис не протестовала — наблюдала, словно со стороны, как та, другая целует Фрэнка, называет его по имени, и убеждала себя, что голос той, другой, не будил в нем совсем никаких чувств. Голос Элис тоже, но, когда приходила та, другая, у него словно что-то щелкало внутри, и глаза начинали сиять, как у маленького ребенка. Элис отворачивалась, смотрела на дождь.
Потом она подходила к Фрэнку, опускалась перед ним на колени, брала его руку в ладони, прижимала к щеке и баюкала, как дитя. Ей было плевать на посторонние взгляды — то равнодушные, то заинтересованные, ей было важно, чтобы Фрэнк стал любящим, искренним, по-настоящему живым. Иногда Фрэнк сам подходил к ней, молча трогал ее руку и поспешно уходил, а Элис не останавливала его. Он был болен — она ничем не могла ему помочь.
Она научилась считать дни до прихода соперницы: выкладывая цветные бумажки на подоконнике каждый раз после того, как поест или безразлично поковыряется в еде. Когда бумажек оказывалось ровно столько, что они занимали подоконник на три ладони, она собирала бумажки и ждала, вызывая дождь или просто рассматривая улицу, лишь бы только не смотреть на дверь. Она не хотела встречаться с уставшим, упрекающим взглядом, который говорил ей: «Ты не должна здесь быть». Его обладательница знала, что Элис притворяется, но неизвестно по какой причине не говорила об этом другим.
Для той, другой Фрэнк много значил. Элис, морщась, с усилием вспоминала имя соперницы, чтобы высказать ей все, когда та появится снова, потому что задачей Элис было сохранить свой маленький беззащитный мир. Она почти физически испытывала боль, вспоминая дома и озера из снов, и с облегчением, смешанным с досадой, выдыхала, оставляя попытки на следующий раз.
Визиты той, другой, были не такими щемяще-пугающими и путающими, какими были ее же визиты вместе с каким-то ребенком. Сначала маленьким — настолько маленьким, что Элис, изо всех сил скрывая брезгливость, осторожно отводила его крохотные ручки от себя и не подпускала к Фрэнку. Потом ребенок подрос, и Элис смогла найти к нему подход: она выдавала ему цветные бумажки, каждая из которых значила: три визита человека с едой до того, как стемнеет, и таких визитов три раза по семь, а потом — еще раз хотя бы по семь.
Он настойчиво стучал в окна, словно просился в комнату, где было светло, тепло и тихо, где был своеобразный уют, и обиженно плакал, оставляя на стекле длинные дорожки. Элис осторожно проводила по ним тонким пальцем, сверху вниз, отнимая руку только тогда, когда теряла след.
Она сочувствовала дождю.
Дождь, как и она, не хотел ничего говорить, хотя Элис была уверена: у него есть история. Возможно, печальная, как и ее собственная, пусть Элис не стала бы откровенничать даже с дождем. Не то чтобы ее что-то сильно ранило в прошлом — когда Элис пыталась вспомнить свою историю, то не могла облечь ее в нечто связное. Она закрывала глаза и представляла дом, где иначе пахло, иначе горел свет, даже звуки — и те были другие. Она видела во сне этот дом — двухэтажный, с большим количеством крохотных комнат и запутанных переходов между ними.
Кроме дома был замок, уходящий тонкими шпилями в самое небо. Высокие колонны из темного гранита у входа. Лестницы, поднимающие ее в неизвестность. Тепло огня, искры, почему-то вылетающие из палочек, и люди, много людей, опасных и не очень, или с которыми было опасно. Фонтан, яркая будка, холодные, мрачные кабинеты, и везде Элис чувствовала себя своей.
То ли речка, то ли озеро. Они плавали на лодке по озеру (река была заточена в аккуратные узкие берега) — Элис, Фрэнк и какой-то мальчик, совсем маленький. Он Элис не интересовал.
Элис ничего не осталось, кроме комнаты и дождя. В какой именно момент исчезло то, что в ее жизни, конечно же, было раньше, Элис не знала, принимала то, что имела сейчас, и не сказать, чтобы она не стремилась к большему — стремилась, понемногу, шаг за шагом, стараясь не спугнуть ни себя, ни Фрэнка, ни ту, другую женщину.
Та, другая, не была ни врагом, ни другом. В памяти Элис многое стерлось, но она была уверена, что за Фрэнка у них всегда шла война. Элис давно наметила цель — помешать приходу той, другой, но, как бы она ни старалась, не могла придумать ничего подходящего. Заболеть? К примеру, драконьей оспой? Для этого нужно было от кого-нибудь заразиться. Наброситься на ту, другую? Она не давала никакого повода. Она была даже, кажется, искренней, но что можно сказать о человеке, чьи губы вечно поджаты?
Элис могла поставить себя на ее место; это было несложно, стоило только вообразить, что они поменялись телами. Но воображать было больнее с каждой попыткой, память упиралась во что-то или в кого-то, кого больше не было или никогда не существовало. Элис часто меняла тактику: подчиниться, взбунтоваться, но слишком скоро уставала и от первого, и от второго и, не жалуясь ни на что, равнодушно отходила к окну.
Открыто Элис не протестовала — наблюдала, словно со стороны, как та, другая целует Фрэнка, называет его по имени, и убеждала себя, что голос той, другой, не будил в нем совсем никаких чувств. Голос Элис тоже, но, когда приходила та, другая, у него словно что-то щелкало внутри, и глаза начинали сиять, как у маленького ребенка. Элис отворачивалась, смотрела на дождь.
Потом она подходила к Фрэнку, опускалась перед ним на колени, брала его руку в ладони, прижимала к щеке и баюкала, как дитя. Ей было плевать на посторонние взгляды — то равнодушные, то заинтересованные, ей было важно, чтобы Фрэнк стал любящим, искренним, по-настоящему живым. Иногда Фрэнк сам подходил к ней, молча трогал ее руку и поспешно уходил, а Элис не останавливала его. Он был болен — она ничем не могла ему помочь.
Она научилась считать дни до прихода соперницы: выкладывая цветные бумажки на подоконнике каждый раз после того, как поест или безразлично поковыряется в еде. Когда бумажек оказывалось ровно столько, что они занимали подоконник на три ладони, она собирала бумажки и ждала, вызывая дождь или просто рассматривая улицу, лишь бы только не смотреть на дверь. Она не хотела встречаться с уставшим, упрекающим взглядом, который говорил ей: «Ты не должна здесь быть». Его обладательница знала, что Элис притворяется, но неизвестно по какой причине не говорила об этом другим.
Для той, другой Фрэнк много значил. Элис, морщась, с усилием вспоминала имя соперницы, чтобы высказать ей все, когда та появится снова, потому что задачей Элис было сохранить свой маленький беззащитный мир. Она почти физически испытывала боль, вспоминая дома и озера из снов, и с облегчением, смешанным с досадой, выдыхала, оставляя попытки на следующий раз.
Визиты той, другой, были не такими щемяще-пугающими и путающими, какими были ее же визиты вместе с каким-то ребенком. Сначала маленьким — настолько маленьким, что Элис, изо всех сил скрывая брезгливость, осторожно отводила его крохотные ручки от себя и не подпускала к Фрэнку. Потом ребенок подрос, и Элис смогла найти к нему подход: она выдавала ему цветные бумажки, каждая из которых значила: три визита человека с едой до того, как стемнеет, и таких визитов три раза по семь, а потом — еще раз хотя бы по семь.
Страница 1 из 2
