Фандом: Отблески Этерны. После Эйнрехта и казни Бермессера, Кальдмеер в Хексберг, у Вальдеса…
Добавить в моё избранное
10 мин, 40 сек 1372
У него не осталось выбора. Он не хотел, он всеми силами старался отсрочить день, когда придется это сделать. Надеялся, вопреки всему, скрывал, молчал, отгораживался от всех. Они ничего не замечали, но дольше ждать было нельзя…
Он отложил перо и закрыл книгу. Привычку писать на чем попало: на салфетках, старых ненужных приказах, полях книг он никак не мог искоренить и в итоге простил себе: у него было так мало вредных привычек. И написанное им смертные воспринимали, как дивной красоты узоры, странные каракули, геометрические фигуры — смысла, хвала Великой Тишине, никто не понимал.
Говорящий с Тишиной встал и выпрямился. Пора. Он не боялся, что кто-нибудь в доме встретит его и попытается задержать: он умел ходить беззвучно, быть незаметным, если надо. Да и любая нежданная встреча тут же стерлась бы из человеческой памяти… Но не из его — Говорящий с тишиной никогда ничего не забывал.
Помнил он и то, что осталось еще одно дело. Оно тоже было слабостью, и ее-то как раз не следовало себе прощать. Он признавал, что не мог с этим справиться — никогда не мог. Наверное, другие Приверженные смеялись бы над ним, но ему было все равно. Для них он чужой — слишком человек. А для людей?… Впрочем, задумываться от этом он уже перестал. Среди людей были те, что любили его, это было важно. Его человеческая сущность слишком ценила любовь и преданность, а сущность Приверженного протестовала. Эта двойственность много лет была его основной мукой.
«Я должен ему рассказать, как и хотел. Больше никто не узнает» — он написал это вчера на полях Эсператии, понимая, что настал предел. Олаф Кальдмеер почти умер в нем. Он умирал в последнем сражении, когда видел, как гибнут верившие в него… Он умирал, когда его допрашивали; когда повторяли о нем грязные сплетни, когда везли к месту казни… Он умирал, когда видел повешенных на палубе, когда понял, что последний из верных отказался от него, так как любил то, что хотел видеть в нем… Но не его самого.
Когда тонули его корабли, Говорящий с Тишиной мог бы сделать из вражеского флота Закатный костер, а сам уйти по воде, не замочив ног… Но он не сделал этого: Олаф Кальдмеер всегда сражается честно. Ему не нужна такая победа. Его человеческое тело приняло все раны и муки, он выдержал и поражение и плен. Ради чего? Говорящий с Тишиной не хотел об этом думать, он слишком устал. Двойственность причиняла ему боль, но с ней он смирился. Он все же был слишком Олафом.
… И был еще гостеприимный враг с теплой южной темнотой во взгляде. Они говорили подолгу и подолгу молчали, враг действительно был чутким и теплым. Говорящий с тишиной чувствовал его тепло, он знал, что оно — настоящее… Говорящий с Тишиной не ошибался в таких вещах. Олаф не открылся ему до конца, но полагал, что у них еще будет время…
Возвращение на родину было ошибкой — так сказал враг, Говорящий с тишиной это знал. Когда Олаф мерил шагами холодную камеру, он понимал, что будет дальше… И все-таки надеялся, вопреки всему. Он не испепелил стены эйнрехтской тюрьмы. Не сделал многого, что мог бы сделать. Он все еще был слишком Олафом.
… У Олафа Кальдмеера больше не осталось ничего, только этот его враг, ставший другом — и даже ему теперь было все равно… И от всего этого Олаф Кальдмеер был уже почти мертв.
Говорящий с Тишиной понял, что в очередной раз проиграл. Он должен увидеть прежде, чем уйдет. Увидеть и запомнить — больше ему ничего не надо.
Он редко переступал порог этой комнаты — один или два раза. Но Говорящий с Тишиной никогда ничего не забывал. И сейчас он стоял и смотрел, просто смотрел. Он запомнит предрассветный полумрак, черноволосую голову на подушке, смуглую руку поверх одеяла. Ему захотелось подойти поближе — не потому, что в полутьме он не мог разглядеть всего, что хотел. Проклятое человеческое оживало в присутствии хозяина дома. Говорящий с Тишиной снова уступил — бесшумно приблизился и присел на кровать. «Еще чуть-чуть» — пообещал он себе. Еще раз, поближе увидеть темные ресницы, синеватые тени под глазами…
Не пошевелившись, спящий распахнул глаза — Говорящий с Тишиной невольно вздрогнул. Он собирался многое сказать ему… Говорящий с Тишиной закрыл лицо руками — на глаза навернулись слезы. Он редко чувствовал искреннюю обиду на судьбу: кому многое дано, тот многое может перенести, но все же иногда…
— Кальдмеер? Что с вами? — смуглая рука сжала его руку. — Что случилось?
Говорящий с Тишиной поднял голову.
— Вас что-то напугало? Плохие сны? — живая сильная рука продожала стискивать его ладонь.
Ему не все равно? Не все равно?
Ему. Не. Все. Равно. В это стоило верить. Он и верил сколько мог. Это последнее, что оставалось — что еще связывало Говорящего с Тишиной и смертных.
Говорящий с Тишиной посмотрел в черные глаза хозяина дома.
— Вам не все равно?
— Ну что вы, конечно же нет. Олаф, у вас глаза… какие-то странные.
Он отложил перо и закрыл книгу. Привычку писать на чем попало: на салфетках, старых ненужных приказах, полях книг он никак не мог искоренить и в итоге простил себе: у него было так мало вредных привычек. И написанное им смертные воспринимали, как дивной красоты узоры, странные каракули, геометрические фигуры — смысла, хвала Великой Тишине, никто не понимал.
Говорящий с Тишиной встал и выпрямился. Пора. Он не боялся, что кто-нибудь в доме встретит его и попытается задержать: он умел ходить беззвучно, быть незаметным, если надо. Да и любая нежданная встреча тут же стерлась бы из человеческой памяти… Но не из его — Говорящий с тишиной никогда ничего не забывал.
Помнил он и то, что осталось еще одно дело. Оно тоже было слабостью, и ее-то как раз не следовало себе прощать. Он признавал, что не мог с этим справиться — никогда не мог. Наверное, другие Приверженные смеялись бы над ним, но ему было все равно. Для них он чужой — слишком человек. А для людей?… Впрочем, задумываться от этом он уже перестал. Среди людей были те, что любили его, это было важно. Его человеческая сущность слишком ценила любовь и преданность, а сущность Приверженного протестовала. Эта двойственность много лет была его основной мукой.
«Я должен ему рассказать, как и хотел. Больше никто не узнает» — он написал это вчера на полях Эсператии, понимая, что настал предел. Олаф Кальдмеер почти умер в нем. Он умирал в последнем сражении, когда видел, как гибнут верившие в него… Он умирал, когда его допрашивали; когда повторяли о нем грязные сплетни, когда везли к месту казни… Он умирал, когда видел повешенных на палубе, когда понял, что последний из верных отказался от него, так как любил то, что хотел видеть в нем… Но не его самого.
Когда тонули его корабли, Говорящий с Тишиной мог бы сделать из вражеского флота Закатный костер, а сам уйти по воде, не замочив ног… Но он не сделал этого: Олаф Кальдмеер всегда сражается честно. Ему не нужна такая победа. Его человеческое тело приняло все раны и муки, он выдержал и поражение и плен. Ради чего? Говорящий с Тишиной не хотел об этом думать, он слишком устал. Двойственность причиняла ему боль, но с ней он смирился. Он все же был слишком Олафом.
… И был еще гостеприимный враг с теплой южной темнотой во взгляде. Они говорили подолгу и подолгу молчали, враг действительно был чутким и теплым. Говорящий с тишиной чувствовал его тепло, он знал, что оно — настоящее… Говорящий с Тишиной не ошибался в таких вещах. Олаф не открылся ему до конца, но полагал, что у них еще будет время…
Возвращение на родину было ошибкой — так сказал враг, Говорящий с тишиной это знал. Когда Олаф мерил шагами холодную камеру, он понимал, что будет дальше… И все-таки надеялся, вопреки всему. Он не испепелил стены эйнрехтской тюрьмы. Не сделал многого, что мог бы сделать. Он все еще был слишком Олафом.
… У Олафа Кальдмеера больше не осталось ничего, только этот его враг, ставший другом — и даже ему теперь было все равно… И от всего этого Олаф Кальдмеер был уже почти мертв.
Говорящий с Тишиной понял, что в очередной раз проиграл. Он должен увидеть прежде, чем уйдет. Увидеть и запомнить — больше ему ничего не надо.
Он редко переступал порог этой комнаты — один или два раза. Но Говорящий с Тишиной никогда ничего не забывал. И сейчас он стоял и смотрел, просто смотрел. Он запомнит предрассветный полумрак, черноволосую голову на подушке, смуглую руку поверх одеяла. Ему захотелось подойти поближе — не потому, что в полутьме он не мог разглядеть всего, что хотел. Проклятое человеческое оживало в присутствии хозяина дома. Говорящий с Тишиной снова уступил — бесшумно приблизился и присел на кровать. «Еще чуть-чуть» — пообещал он себе. Еще раз, поближе увидеть темные ресницы, синеватые тени под глазами…
Не пошевелившись, спящий распахнул глаза — Говорящий с Тишиной невольно вздрогнул. Он собирался многое сказать ему… Говорящий с Тишиной закрыл лицо руками — на глаза навернулись слезы. Он редко чувствовал искреннюю обиду на судьбу: кому многое дано, тот многое может перенести, но все же иногда…
— Кальдмеер? Что с вами? — смуглая рука сжала его руку. — Что случилось?
Говорящий с Тишиной поднял голову.
— Вас что-то напугало? Плохие сны? — живая сильная рука продожала стискивать его ладонь.
Ему не все равно? Не все равно?
Ему. Не. Все. Равно. В это стоило верить. Он и верил сколько мог. Это последнее, что оставалось — что еще связывало Говорящего с Тишиной и смертных.
Говорящий с Тишиной посмотрел в черные глаза хозяина дома.
— Вам не все равно?
— Ну что вы, конечно же нет. Олаф, у вас глаза… какие-то странные.
Страница 1 из 3
