Фандом: Fullmetal Alchemist. Любой приезд чужака в гарнизон представлялся чем-то запредельно невероятным: сюда крайне редко заползали даже и немногие расхрабрившиеся кретяне, а уж местные обходили стороной по дуге за милю минимум — только по делам каким-то заходили, да и то нечасто.
Добавить в моё избранное
3 мин, 2 сек 14547
И глаза молодых солдат
С фотографий увядших глядят…
Дел в гарнизоне тридцатой дивизии третьего пехотного полка всегда полно. Даром что ни войны, ни беспокойств — то на границу кто забредёт, то попросту пора картошку — жёлтую, холодно светящуюся под навостренным на точильном камне ножиком — копать за деревнями, на отгороженной территории. Жизнь так и кипит, редко когда выпадет прохлаждаться.
— Ребя-а-ата! — Звонкий и чистый тенор майора Эйона Бальдса раскатывался над гарнизонной окраиной. — Сюда!
Если Эйон Бальдс, по большей части затыкавший широкий рот и славящийся непревзойдённым умением слушать, соизволял вопить таким радостным тоном, следовательно, опаздывать было бы делом зряшным, поэтому на зов откликнулись несколько недовольных, но не прячущих затаённое колкое предвкушение голосов:
— Чего тебе, чертыш?
— Дело, что ль, нашёл?
— Да пошёл ты, я чуть ящик не уронил!
— Не! — Бальдс сорвал с головы фуражку и подбросил её вверх — заплутавшийся голубь заполошно укатился куда-то за перекрытия. — Фотограф пришёл в синюю палатку под стены!
Любой приезд чужака в гарнизон представлялся чем-то запредельно невероятным: сюда крайне редко заползали даже и немногие расхрабрившиеся кретяне, а уж местные обходили стороной по дуге за милю минимум — только по делам каким-то заходили, да и то нечасто.
«Ребята» не замедлили появиться. Выбрался откуда-то с переходного поста недовольный Исаак, поправлявший выбившийся блестящий, живописной космой свисавший на широкий чистый лоб чуб; прибежали«старикан» Джоллио и Косой Морриган — первый в расстёгнутом мундире, а второй, рябой от тёмных веснушек и восторженный маячащим небывалым событием, и вовсе в рубахе с засученными рукавами — болтались без дела, притащив с десятимильной вспаханной дуги неудобно оттягивавшие руки лопаты и слоняясь по скучному периметру площадок; добродушный, размеренно поводящий крутыми плечами Зигфрид Мессер важно и вперевалку вышел из кухни, гордо сверкая красной повязкой на голове — торжественным знаком главного учинителя готовки ужина («На ужин к картохам лук сегодня будет, южный! Не опаздывайте, а то вовсе не достанется»…); откуда-то от грузовика, с которого разгружали завезённые продукты, подбежал худенький Кимбли, еле развернувшийся в груди девятнадцатилетний алхимик, по меркам прочих почти «мальчишка» — блестящие воронёным углём волосы кое-как подвязаны под затылком, ноги босы, пыльная майка разодрана, висит неловко и вкривь.
— Где?
— Да вона! — сделал неуклюжий, но всеобъемлющий жест Эйон. — В палатке офицерской.
Фотограф, столичный тонкий старик в красивых очках и с не менее красивой, хоть и невероятно неуклюжей (и наверняка жутко тяжёлой!) машиной — репортёр, взявший на себя скучное обязательство подготовить фотоотчёт о состоянии западной границы, — со знанием особенностей ремесла ожидал посетителей, так что и бровью не повёл при виде выжидательно косящейся на него неумытой и растерханной солдатни, в карманах которых веско блестели серебряные цепочки казённых часов. Только и спросил деловито, бережно подкручивая штыри:
— Шестеро? Так и будете сниматься? Может, форменку достаньте, фуражки?
— А вдруг вы смотаетесь, пока мы в порядок себя приведём, — живо отозвался Эйон, сдвигая фуражку с начищенной бляхой герба на затылок. — Кто вас, городских штук, знает.
— Одинаковые ещё будем! — гулко подбавил Зигфрид.
Старик посмеялся.
— Я не горожанин. Маглерну знаете? Да никто её не знает, а я оттуда. Лук там растёт пахучий-пахучий, ломкий.
— Это не на юге? — осторожно выглянул из-за спасительно широкого плеча Исаака сощурившийся Кимбли. — Мы ребятами такой лук за окраинами щипали. Растёт что осот.
— А, земляк, — едко подмигнул фотограф. — Майку поправь, соломинка, от земли не видать…
Зигфрид бестактно расхохотался, уперев кулаки в толстые бока, а смутившийся Кимбли так и покраснел от румянца, залившего худые бледные щёки, неловко, ребром исцарапанной татуированной ладони вправляя потёртую майку не по размеру за широкий кожаный ремень.
Так и осталась с солдатами отпечатанная месяцем спустя в Весте, датированная тысяча девятисотым годом и присланная заказным письмом чёрно-белая чёткая, почти квадратная фотография: счастливый Зигфрид с поднятой рукой — посылающий «честь имею» тем, кто видел снимок, собранные, сдержанно улыбающиеся Исаак и Том, подмигивающий Бальдс, радостно скалящийся Кимбли, лукаво высунувшийся из-под локтя здоровилы Зигфрида Джоллио…
Как память о последнем беззаботном, спокойном лете.
С фотографий увядших глядят…
Дел в гарнизоне тридцатой дивизии третьего пехотного полка всегда полно. Даром что ни войны, ни беспокойств — то на границу кто забредёт, то попросту пора картошку — жёлтую, холодно светящуюся под навостренным на точильном камне ножиком — копать за деревнями, на отгороженной территории. Жизнь так и кипит, редко когда выпадет прохлаждаться.
— Ребя-а-ата! — Звонкий и чистый тенор майора Эйона Бальдса раскатывался над гарнизонной окраиной. — Сюда!
Если Эйон Бальдс, по большей части затыкавший широкий рот и славящийся непревзойдённым умением слушать, соизволял вопить таким радостным тоном, следовательно, опаздывать было бы делом зряшным, поэтому на зов откликнулись несколько недовольных, но не прячущих затаённое колкое предвкушение голосов:
— Чего тебе, чертыш?
— Дело, что ль, нашёл?
— Да пошёл ты, я чуть ящик не уронил!
— Не! — Бальдс сорвал с головы фуражку и подбросил её вверх — заплутавшийся голубь заполошно укатился куда-то за перекрытия. — Фотограф пришёл в синюю палатку под стены!
Любой приезд чужака в гарнизон представлялся чем-то запредельно невероятным: сюда крайне редко заползали даже и немногие расхрабрившиеся кретяне, а уж местные обходили стороной по дуге за милю минимум — только по делам каким-то заходили, да и то нечасто.
«Ребята» не замедлили появиться. Выбрался откуда-то с переходного поста недовольный Исаак, поправлявший выбившийся блестящий, живописной космой свисавший на широкий чистый лоб чуб; прибежали«старикан» Джоллио и Косой Морриган — первый в расстёгнутом мундире, а второй, рябой от тёмных веснушек и восторженный маячащим небывалым событием, и вовсе в рубахе с засученными рукавами — болтались без дела, притащив с десятимильной вспаханной дуги неудобно оттягивавшие руки лопаты и слоняясь по скучному периметру площадок; добродушный, размеренно поводящий крутыми плечами Зигфрид Мессер важно и вперевалку вышел из кухни, гордо сверкая красной повязкой на голове — торжественным знаком главного учинителя готовки ужина («На ужин к картохам лук сегодня будет, южный! Не опаздывайте, а то вовсе не достанется»…); откуда-то от грузовика, с которого разгружали завезённые продукты, подбежал худенький Кимбли, еле развернувшийся в груди девятнадцатилетний алхимик, по меркам прочих почти «мальчишка» — блестящие воронёным углём волосы кое-как подвязаны под затылком, ноги босы, пыльная майка разодрана, висит неловко и вкривь.
— Где?
— Да вона! — сделал неуклюжий, но всеобъемлющий жест Эйон. — В палатке офицерской.
Фотограф, столичный тонкий старик в красивых очках и с не менее красивой, хоть и невероятно неуклюжей (и наверняка жутко тяжёлой!) машиной — репортёр, взявший на себя скучное обязательство подготовить фотоотчёт о состоянии западной границы, — со знанием особенностей ремесла ожидал посетителей, так что и бровью не повёл при виде выжидательно косящейся на него неумытой и растерханной солдатни, в карманах которых веско блестели серебряные цепочки казённых часов. Только и спросил деловито, бережно подкручивая штыри:
— Шестеро? Так и будете сниматься? Может, форменку достаньте, фуражки?
— А вдруг вы смотаетесь, пока мы в порядок себя приведём, — живо отозвался Эйон, сдвигая фуражку с начищенной бляхой герба на затылок. — Кто вас, городских штук, знает.
— Одинаковые ещё будем! — гулко подбавил Зигфрид.
Старик посмеялся.
— Я не горожанин. Маглерну знаете? Да никто её не знает, а я оттуда. Лук там растёт пахучий-пахучий, ломкий.
— Это не на юге? — осторожно выглянул из-за спасительно широкого плеча Исаака сощурившийся Кимбли. — Мы ребятами такой лук за окраинами щипали. Растёт что осот.
— А, земляк, — едко подмигнул фотограф. — Майку поправь, соломинка, от земли не видать…
Зигфрид бестактно расхохотался, уперев кулаки в толстые бока, а смутившийся Кимбли так и покраснел от румянца, залившего худые бледные щёки, неловко, ребром исцарапанной татуированной ладони вправляя потёртую майку не по размеру за широкий кожаный ремень.
Так и осталась с солдатами отпечатанная месяцем спустя в Весте, датированная тысяча девятисотым годом и присланная заказным письмом чёрно-белая чёткая, почти квадратная фотография: счастливый Зигфрид с поднятой рукой — посылающий «честь имею» тем, кто видел снимок, собранные, сдержанно улыбающиеся Исаак и Том, подмигивающий Бальдс, радостно скалящийся Кимбли, лукаво высунувшийся из-под локтя здоровилы Зигфрида Джоллио…
Как память о последнем беззаботном, спокойном лете.
