Фандом: Ориджиналы. Письмо к умершей…
Добавить в моё избранное
5 мин, 33 сек 8971
Милая Лидия,
Прошло уже полгода, а я все еще не могу до конца понять, что тебя нет. Я часто иду к тебе в комнату, стучу, если дверь закрыта, и подолгу жду, что ты ответишь мне: «Come in!» Помнишь, ты стала всюду вставлять английские словечки, едва немного выучила этот язык… Мне почему-то кажется, что ты все еще здесь, с твоими лекарствами, мягкими прохладными руками и нежным лбом, который я так часто целовал в моменты наших успехов.
Вчера по телевизору был концерт, посвященный тебе, Ли. Точнее, запись твоего концерта. Я много лет искал ее, не мог найти, а теперь не знаю, что делать. Конечно, я записал его… Но что дальше? Оставить ли это лежать на полке, нарезать ли на маленькие видео, вытащить ли оттуда аудио и отдать детям в плеер… Я не знаю. Пожалуй, я впервые не знаю, что делать с концертом.
Мне так не хватает тебя и Марио… Ты, наверно, даже представить себе не можешь, до какой степени я скучаю. Я никогда не думал, что будет, когда мы расстанемся навсегда. Уход Марио был естественным, само собой разумеющимся делом: он был на десять лет старше меня… Но ты — ты, моя милая маленькая Лидия… Ты не должна была уйти раньше меня, ни в коем случае. Но цифры, видимо, для судьбы ничего не значат… Иначе я случившееся объяснить не могу.
Конечно, ко мне иногда заглядывает Хосе, мы часто созваниваемся, говорим на разные темы, но… Мне не хватает именно тебя, твоего хриплого, усталого голоса, внимательного взгляда исподлобья, улыбки, темной помады… Знаешь, все эти склянки, которые ты оставила здесь, все еще стоят на своих местах. Это очень глупо, конечно, но я отчего-то боюсь забыть название твоих духов. И они стоят, ждут чего-то, как жду я…
На прошлой неделе мне показалось, что я видел тебя в толпе. Твой серый мелькнул на противоположной стороне улицы, и я… Я повел себя, как мальчишка, Ли. Бросился через проспект. Глупо, правда? Но тогда я думал, что это единственный выход… Конечно, меня чуть не задавила машина, водитель обозвал старым козлом, но я все-таки перебежал. И догнал этот серый плащ. Какое же разочарование я испытал, когда понял, что это не ты…
Господи, Лидия… Я пишу абсолютнейшую чушь, ты видишь, но мне кажется, что только так я смогу избежать сумасшествия.
Я работаю над «Кармен». Это, пожалуй, единственное, чем я могу тебя обрадовать, но и это никуда не годится. Я не могу взять ни одной верхней ноты, а о том, чтобы спеть нормально «La fleur que tu m'avais jetee», не может быть и речи. Я забываю текст, не достаю в нотах, вечно путаю тебя и теперешнюю Кармен, Дину Каренти… И когда я вхожу в комнату, все замолкают, Ли, и пристально смотрят на меня, словно я не гожусь совсем ни на что. Словно ждут, что я выкину еще что-нибудь. Словно я старый маразматик, который не знает, куда лезет, который не может вовремя уйти.
А может, так и есть, Ли?
Помнишь Дину из клиники? Я знал, что ты станешь ревновать к ней, но ничего не мог с собой поделать. А теперь у нас тоже есть Дина. Она, конечно, другая, намного моложе той, намного вульгарнее той, как, впрочем, и весь молодняк. Ты прекрасно помнишь этот прискорбный факт, Ли. Мы с тобой много раз встречались с ним…
Боже, Ли, если ты можешь, помоги мне спеть Кармен… Я делаю все, что в моих силах, но их недостаточно. Ты оказалась сильнее меня, почти спела наш последний концерт… А я и подготовки-то не выдерживаю…
Дети и Эмилия тоже тоскуют, Ли… Вчера, когда шел концерт, мне пришлось на минуту выйти, а когда я вернулся, то увидел профиль Милли. Она шептала вслед за тобой слова песни, хлопала по подлокотнику и беззвучно плакала, не замечая перед собой ничего. А дети сидели, сжавшись, в углу, боясь подойти к матери.
Это напомнило мне, что ты часто ложилась к Эмилии на кровать поверх одеяла, когда она была маленькой, прижималась к ней и, похлопывая по плечу, пела эту песню. Причем пела совершенно не так, как великие джазмены. Ты вкладывала туда свое сердце, пела нежно, медленно… Кажется, Милли, только услышав ее и вспомнив эти вечера, в полной мере осознала, что этого больше не будет, что ты не вернешься. И знаешь, по-моему, так она не плакала, когда погибла моя мать.
Прости, Лидия… Тебе, вероятно, будет трудно читать: чернила расплываются, а я не могу успокоиться, вспоминая прежние годы, когда мы жили вместе и принадлежали только друг другу. Помнишь эти золотые дни в Вене? Я бы отдал все, что у меня осталось, чтобы только повторить их. Тогда, может быть, я бы нашел в себе силы и признался, что ты значишь для меня много больше, чем друг. Возможно…
И все-таки я поражаюсь тебе, Ли… Однажды ты заставила свой организм забыть о раке, отодвинула его в сторону. Как это йоги говорят? Самовнушение? Можно сказать, ты спасла меня этим. Я бы не выжил, если бы не ты. Ты приезжала ко мне по первому зову, ты болтала со мной, ты терпела мои издевательства, ты успокаивала меня, ты уговаривала врачей подождать еще немного, когда они были готовы выставить нам счета, ты собирала деньги на лечение, ты устраивала концерты и пела, пела, пела, давая двадцать выступлений за месяц и находя время для меня.
Прошло уже полгода, а я все еще не могу до конца понять, что тебя нет. Я часто иду к тебе в комнату, стучу, если дверь закрыта, и подолгу жду, что ты ответишь мне: «Come in!» Помнишь, ты стала всюду вставлять английские словечки, едва немного выучила этот язык… Мне почему-то кажется, что ты все еще здесь, с твоими лекарствами, мягкими прохладными руками и нежным лбом, который я так часто целовал в моменты наших успехов.
Вчера по телевизору был концерт, посвященный тебе, Ли. Точнее, запись твоего концерта. Я много лет искал ее, не мог найти, а теперь не знаю, что делать. Конечно, я записал его… Но что дальше? Оставить ли это лежать на полке, нарезать ли на маленькие видео, вытащить ли оттуда аудио и отдать детям в плеер… Я не знаю. Пожалуй, я впервые не знаю, что делать с концертом.
Мне так не хватает тебя и Марио… Ты, наверно, даже представить себе не можешь, до какой степени я скучаю. Я никогда не думал, что будет, когда мы расстанемся навсегда. Уход Марио был естественным, само собой разумеющимся делом: он был на десять лет старше меня… Но ты — ты, моя милая маленькая Лидия… Ты не должна была уйти раньше меня, ни в коем случае. Но цифры, видимо, для судьбы ничего не значат… Иначе я случившееся объяснить не могу.
Конечно, ко мне иногда заглядывает Хосе, мы часто созваниваемся, говорим на разные темы, но… Мне не хватает именно тебя, твоего хриплого, усталого голоса, внимательного взгляда исподлобья, улыбки, темной помады… Знаешь, все эти склянки, которые ты оставила здесь, все еще стоят на своих местах. Это очень глупо, конечно, но я отчего-то боюсь забыть название твоих духов. И они стоят, ждут чего-то, как жду я…
На прошлой неделе мне показалось, что я видел тебя в толпе. Твой серый мелькнул на противоположной стороне улицы, и я… Я повел себя, как мальчишка, Ли. Бросился через проспект. Глупо, правда? Но тогда я думал, что это единственный выход… Конечно, меня чуть не задавила машина, водитель обозвал старым козлом, но я все-таки перебежал. И догнал этот серый плащ. Какое же разочарование я испытал, когда понял, что это не ты…
Господи, Лидия… Я пишу абсолютнейшую чушь, ты видишь, но мне кажется, что только так я смогу избежать сумасшествия.
Я работаю над «Кармен». Это, пожалуй, единственное, чем я могу тебя обрадовать, но и это никуда не годится. Я не могу взять ни одной верхней ноты, а о том, чтобы спеть нормально «La fleur que tu m'avais jetee», не может быть и речи. Я забываю текст, не достаю в нотах, вечно путаю тебя и теперешнюю Кармен, Дину Каренти… И когда я вхожу в комнату, все замолкают, Ли, и пристально смотрят на меня, словно я не гожусь совсем ни на что. Словно ждут, что я выкину еще что-нибудь. Словно я старый маразматик, который не знает, куда лезет, который не может вовремя уйти.
А может, так и есть, Ли?
Помнишь Дину из клиники? Я знал, что ты станешь ревновать к ней, но ничего не мог с собой поделать. А теперь у нас тоже есть Дина. Она, конечно, другая, намного моложе той, намного вульгарнее той, как, впрочем, и весь молодняк. Ты прекрасно помнишь этот прискорбный факт, Ли. Мы с тобой много раз встречались с ним…
Боже, Ли, если ты можешь, помоги мне спеть Кармен… Я делаю все, что в моих силах, но их недостаточно. Ты оказалась сильнее меня, почти спела наш последний концерт… А я и подготовки-то не выдерживаю…
Дети и Эмилия тоже тоскуют, Ли… Вчера, когда шел концерт, мне пришлось на минуту выйти, а когда я вернулся, то увидел профиль Милли. Она шептала вслед за тобой слова песни, хлопала по подлокотнику и беззвучно плакала, не замечая перед собой ничего. А дети сидели, сжавшись, в углу, боясь подойти к матери.
Это напомнило мне, что ты часто ложилась к Эмилии на кровать поверх одеяла, когда она была маленькой, прижималась к ней и, похлопывая по плечу, пела эту песню. Причем пела совершенно не так, как великие джазмены. Ты вкладывала туда свое сердце, пела нежно, медленно… Кажется, Милли, только услышав ее и вспомнив эти вечера, в полной мере осознала, что этого больше не будет, что ты не вернешься. И знаешь, по-моему, так она не плакала, когда погибла моя мать.
Прости, Лидия… Тебе, вероятно, будет трудно читать: чернила расплываются, а я не могу успокоиться, вспоминая прежние годы, когда мы жили вместе и принадлежали только друг другу. Помнишь эти золотые дни в Вене? Я бы отдал все, что у меня осталось, чтобы только повторить их. Тогда, может быть, я бы нашел в себе силы и признался, что ты значишь для меня много больше, чем друг. Возможно…
И все-таки я поражаюсь тебе, Ли… Однажды ты заставила свой организм забыть о раке, отодвинула его в сторону. Как это йоги говорят? Самовнушение? Можно сказать, ты спасла меня этим. Я бы не выжил, если бы не ты. Ты приезжала ко мне по первому зову, ты болтала со мной, ты терпела мои издевательства, ты успокаивала меня, ты уговаривала врачей подождать еще немного, когда они были готовы выставить нам счета, ты собирала деньги на лечение, ты устраивала концерты и пела, пела, пела, давая двадцать выступлений за месяц и находя время для меня.
Страница 1 из 2
