Фандом: Гарри Поттер. Тёмный Лорд воистину бессмертен, даже если и сам не догадывается об этом…
Добавить в моё избранное
42 мин, 56 сек 4497
Вереск вечнозелёный и вечно склонённый…
Совсем маленький худенький мальчишка, черноволосый и большеглазый, старательно пыхтя, залез на огромную обгорелую корягу на цветущей вересковой пустоши. Выпрямился в полный рост, с трудом балансируя на неустойчивой толстой ветке, расправил хиленькие плечи, гордо выпятил грудь, высоко поднял руку с незримой саблей:
— На абордаж, молодцы! Две тысячи чертей!
Он развёл руки в стороны и жадно ловил всем телом ветер, обжигавший горечью, медовой приторностью, свободой и счастьем.
— Ты, сынок, пират или адмирал? — отозвалась издалека стройная молодая женщина, с тихой спокойной улыбкой наблюдавшая за своим отважным малышом.
— Адмирал, мамочка! Адмирал Эрик Мэй!
— Тогда кричи: «За королеву!» Или«за Британский Флот!»
— За королеву Нэлли! — что есть мочи закричал мальчишка и решительно взмахнул воображаемой саблей.
Лиловые душистые вересковые волны разбивались о нос флагмана адмирала Мэя…
Сегодня она откажет ему. Не совсем, конечно. Но отныне она не позволит обращаться с собой так, как он обычно это делает. Обычно… Простое слово, мелодичный набор звуков, означающее обыденность, привычность, бесхитростность… Обычно он только лишь кладёт свою волшебную палочку на столик рядом с кроватью — а у неё начинают дрожать руки, ноги, губы; обычно он невыразительно кивает на плётку или кандалы, не удосуживаясь даже голосом озвучить свой приказ — а она, не имея сил подчиняться, вжимается в угол или медленно пятится к двери; обычно он рвёт на ней платье, бельё и жёстко вбивает свой пенис в неё везде, где только может вбить, а спустив и нарочно измазав всю её своей спермой, продолжает пытку рукоятью плётки, не уступающей члену толщиной и длинной. А потом он рычит и тянется за палочкой. И всё-всё вокруг неё и в ней самой превращается в Боль… Настоящую… О, нет! Боже, только не это! Кто сказал, что ад где-то глубоко под землёй? Тот, кто не знает, как Он любит… Насладившись вдоволь видом её растерзанного тела, вкусом её плохо свёртывающейся от магического воздействия крови, запахом её ужаса и нежелания жить, своими нескончаемыми оргазмическими судорогами, он кусает её в губы — да, поцелуем этот безжалостный напор не назовёшь — и невербально посылает её телу заклятие невероятного наслаждения, врывающееся в её вены остро, мощно, умопомрачительно сладко…
Обычно… Но иногда, совсем не часто, он бывает другим: растерянным, печальным, смотрит в потолок тревожным взглядом загнанного зверя, дикого, свирепого, беспощадного, но знающего на собственной шкуре, что такое боль, одиночество, сомнения, отчаяние. Не жалость и не сострадание, а понимание. Осознание происходящего и предвидение будущего. В такие минуты он бывает почти нежен с ней, говорит почти такие слова, какие она и хочет услышать, почти ласково целует её, во всяком случае не оставляет после своих губ и зубов крови у неё во рту и ранок на белой коже. Он берёт её стремительно и поспешно, кончает почти сразу, и долго потом путает свои пальцы в её волосах, наматывая и скручивая шёлковые влажные прядки. В такие минуты она многое прощает ему. Не всё. Но до следующего раза словно забывает, заставляет себя забыть, каков он обычно, отчётливо понимает, чувствует всем телом и душой, насколько нужна ему, как он не может без неё дышать, быть магом, жить…
Почему она не сбежит? Пробовала — догнал, вернул в золотую клетку и устроил в наказание такую «волшебную» ночь, что она потом ещё долго вздрагивала от одних только мыслей о волшебных палочках.
Но сегодня многое изменится. Многое, если не всё! У неё появился невероятный шанс исправить его ошибки, вразумить, вымолить сострадание и нормальную адекватную близость… Спасти его от самого себя, и спастись самой от его змеиных глаз, страшного шёпота, грубых рук и жестоких желаний…
— Что не так? — раздражённо поинтересовался Лорд ещё с порога. — У тебя, Нэлли, ведь есть, что мне сказать? Я же вижу. Не тяни, говори быстрее — и приступим, а то у меня мало времени. Идиотское пророчество, никак не могу с ним разобраться!
Лишь взглянув в его бездонные чёрные глаза, она потеряла дар речи и забыла все слова, так тщательно разученные в течение дня.
— Ты что, язык проглотила? — Волдеморт бросил мантию на спинку кровати. — Тупая овца! Легилименс!
Она рухнула как подкошенная от внезапного вакуума, взорвавшегося в голове — резко забыла, что умеет стоять на ногах и держать спину вертикально. Лорд склонился над ней, приподнял её голову на ладонях.
— Серьёзно? Неужели?! Брюхатая? И как тебе это удалось? — его голос был непривычно озадачен и тих. Через несколько секунд он уже усмехался: — И из-за такой ерунды вы, миледи, так разволновались? И даже напридумывали себе совершенно уж невероятные глупости? — Он поднялся и направил на неё волшебную палочку. — Эту проблему я решу одним махом!
Совсем маленький худенький мальчишка, черноволосый и большеглазый, старательно пыхтя, залез на огромную обгорелую корягу на цветущей вересковой пустоши. Выпрямился в полный рост, с трудом балансируя на неустойчивой толстой ветке, расправил хиленькие плечи, гордо выпятил грудь, высоко поднял руку с незримой саблей:
— На абордаж, молодцы! Две тысячи чертей!
Он развёл руки в стороны и жадно ловил всем телом ветер, обжигавший горечью, медовой приторностью, свободой и счастьем.
— Ты, сынок, пират или адмирал? — отозвалась издалека стройная молодая женщина, с тихой спокойной улыбкой наблюдавшая за своим отважным малышом.
— Адмирал, мамочка! Адмирал Эрик Мэй!
— Тогда кричи: «За королеву!» Или«за Британский Флот!»
— За королеву Нэлли! — что есть мочи закричал мальчишка и решительно взмахнул воображаемой саблей.
Лиловые душистые вересковые волны разбивались о нос флагмана адмирала Мэя…
Сегодня она откажет ему. Не совсем, конечно. Но отныне она не позволит обращаться с собой так, как он обычно это делает. Обычно… Простое слово, мелодичный набор звуков, означающее обыденность, привычность, бесхитростность… Обычно он только лишь кладёт свою волшебную палочку на столик рядом с кроватью — а у неё начинают дрожать руки, ноги, губы; обычно он невыразительно кивает на плётку или кандалы, не удосуживаясь даже голосом озвучить свой приказ — а она, не имея сил подчиняться, вжимается в угол или медленно пятится к двери; обычно он рвёт на ней платье, бельё и жёстко вбивает свой пенис в неё везде, где только может вбить, а спустив и нарочно измазав всю её своей спермой, продолжает пытку рукоятью плётки, не уступающей члену толщиной и длинной. А потом он рычит и тянется за палочкой. И всё-всё вокруг неё и в ней самой превращается в Боль… Настоящую… О, нет! Боже, только не это! Кто сказал, что ад где-то глубоко под землёй? Тот, кто не знает, как Он любит… Насладившись вдоволь видом её растерзанного тела, вкусом её плохо свёртывающейся от магического воздействия крови, запахом её ужаса и нежелания жить, своими нескончаемыми оргазмическими судорогами, он кусает её в губы — да, поцелуем этот безжалостный напор не назовёшь — и невербально посылает её телу заклятие невероятного наслаждения, врывающееся в её вены остро, мощно, умопомрачительно сладко…
Обычно… Но иногда, совсем не часто, он бывает другим: растерянным, печальным, смотрит в потолок тревожным взглядом загнанного зверя, дикого, свирепого, беспощадного, но знающего на собственной шкуре, что такое боль, одиночество, сомнения, отчаяние. Не жалость и не сострадание, а понимание. Осознание происходящего и предвидение будущего. В такие минуты он бывает почти нежен с ней, говорит почти такие слова, какие она и хочет услышать, почти ласково целует её, во всяком случае не оставляет после своих губ и зубов крови у неё во рту и ранок на белой коже. Он берёт её стремительно и поспешно, кончает почти сразу, и долго потом путает свои пальцы в её волосах, наматывая и скручивая шёлковые влажные прядки. В такие минуты она многое прощает ему. Не всё. Но до следующего раза словно забывает, заставляет себя забыть, каков он обычно, отчётливо понимает, чувствует всем телом и душой, насколько нужна ему, как он не может без неё дышать, быть магом, жить…
Почему она не сбежит? Пробовала — догнал, вернул в золотую клетку и устроил в наказание такую «волшебную» ночь, что она потом ещё долго вздрагивала от одних только мыслей о волшебных палочках.
Но сегодня многое изменится. Многое, если не всё! У неё появился невероятный шанс исправить его ошибки, вразумить, вымолить сострадание и нормальную адекватную близость… Спасти его от самого себя, и спастись самой от его змеиных глаз, страшного шёпота, грубых рук и жестоких желаний…
— Что не так? — раздражённо поинтересовался Лорд ещё с порога. — У тебя, Нэлли, ведь есть, что мне сказать? Я же вижу. Не тяни, говори быстрее — и приступим, а то у меня мало времени. Идиотское пророчество, никак не могу с ним разобраться!
Лишь взглянув в его бездонные чёрные глаза, она потеряла дар речи и забыла все слова, так тщательно разученные в течение дня.
— Ты что, язык проглотила? — Волдеморт бросил мантию на спинку кровати. — Тупая овца! Легилименс!
Она рухнула как подкошенная от внезапного вакуума, взорвавшегося в голове — резко забыла, что умеет стоять на ногах и держать спину вертикально. Лорд склонился над ней, приподнял её голову на ладонях.
— Серьёзно? Неужели?! Брюхатая? И как тебе это удалось? — его голос был непривычно озадачен и тих. Через несколько секунд он уже усмехался: — И из-за такой ерунды вы, миледи, так разволновались? И даже напридумывали себе совершенно уж невероятные глупости? — Он поднялся и направил на неё волшебную палочку. — Эту проблему я решу одним махом!
Страница 1 из 12
