Фандом: Гарри Поттер. Тёмный Лорд воистину бессмертен, даже если и сам не догадывается об этом…
Добавить в моё избранное
42 мин, 56 сек 4510
Эрик вскочил и принялся пинать детскую игрушечную постройку, вырвал колья, забросил их в верещатник, вытащил адмиральский флаг из тайничка и хотел порвать его на куски, но плотная ткань, обшитая гарусом, не поддалась, и озверевший парень стал яростно топтать полотнище с красным крестом, всё сильнее и сильнее вываливая его в сырой тёмно-серой грязи…
Он ворвался на двор Маквеллов с твёрдым намерением спалить там всё к чёртовой матери. Но в нервной горячке не мог сообразить, где взять огонь. Пометался между домом и сарайчиком, круша всё, что попадалось на пути, влетел на пасеку. Большая часть ульев была распродана, но несколько пчелиных домиков оставались на прежних местах. Эрик толкнул один улей ногой, по другому ударил кулаком, и повторил свои воинственные выпады многократно. Пчёлы, разумеется, почувствовали недоброе обращение со своими жилищами и бросились защищать их. Тысячи крылатых насекомых облепили обезумевшего от злости подростка. Но лишь касаясь его тела, даже не успевая ударить жалом, все они падали замертво. Отваливались от него, словно подсолнечная шелуха или маленькие лёгкие орешки. Вскоре на траве под его ногами валялись трупики нескольких пчелиных семей… Эрик стоял, боясь пошевелиться, и не понимал, что происходит. Ему стало страшно от такого почти моментального убийства многих и многих крошечных жизней. Полезных жизней, радовавших людей, даривших им дорогое сокровище. Очень страшно… Когда вокруг сделалось тихо и больше ни одна пчела уже даже рядом с ним не пролетала, он, вжав голову в плечи, медленно побрёл к своему дому, пытаясь хотя бы начать думать над тем, что же только что случилось с ним, каким чудом ему удалось избежать пчелиного наказания и как он теперь будет жить без Элизы. Со всем этим…
Прошло три года…
— Тебе это всё не надоело? — Эрик со смертной скукой на лице проталкивал вилами пучки вереска в котёл.
— Надоело? — мать растерянно подняла на него глаза. — Может и надоело, но мы неплохо зарабатываем на натуральных шотландских красках. И других вариантов всё равно нет, — она пожала плечами. — Ты скучаешь в последнее время, я вижу. И понимаю, что тебе, дорогой, хочется большего. Современной молодёжи надо всё и сразу. Но потерпи, вот окончишь школу, возьмём кредит — поступишь в колледж, там у тебя начнётся совсем другая жизнь.
— Речь не обо мне, — Эрик брезгливо покосился на старый рабочий комбинезон матери, перемазанный жёлтым вересковым красителем, на её волосы, собранные в примитивный конский хвост растянутой блёклой резинкой. — Ты себя в зеркало давно видела?
— А на что там смотреть? — улыбнулась Нэлли. — Последние лет десять без изменений, — и щёлкнула сына по носу.
— Вот именно, что без изменений, — тот недовольно оттолкнул её руку. — Ты же молодая, очень красивая, уж поверь мне как мужчине. И не стареешь совсем. А замуж не идёшь. Тебя же звали, я знаю. В последний раз этот толстый профессор из больницы. Что ты ерепенишься? Жили бы сейчас в городе в шикарном доме, ездили бы на нормальных тачках. И работать бы не пришлось.
— Хм, — мать удивлённо посмотрела на него, — и тебя совсем не интересует, что этот жених мне не нравится? — Эрик опустил глаза в пол. — Да уж, мужчина! — Нэлли взъерошила сыну длинную густую чёлку. — Думаешь, что если местные вертихвостки слишком многое тебе позволяют, то ты уже и мужчина? — Эрик поднял голову и с вызовом взглянул ей в глаза, хотел сказать что-то резкое, но мать прижала ладонь к его губам: — Если сейчас скажешь грубость или глупость — то сам же потом пожалеешь. Так что лучше промолчи, сынок, — она ласково улыбнулась и чмокнула его в лоб. — Мужчина — не тот, кто разбирается в женщинах, а тот, кто разбирается в самом себе…
Эрик сидел на старом чёрном полусгнившем пне посреди верещатника и теребил в руках свои детские адмиральские чёрно-жёлтые нашивки. Взгляд его неприкаянно блуждал по зелёному колышущемуся морю кустарника, лишь изредка поднимаясь вверх, в ослепительно синее небо, упиравшееся в далёкие горы. Вокруг Эрика стояла звенящая тишина: ни одна птица не пролетала над его головой, ни одна мышка не пищала в траве, ни одна букашка не проползала по его брючине и не садилась на плечо. В нескольких десятках ярдов вокруг не раздавалось ни одного живого звука. Только шорох ветра в вереске, которому было всё равно, где гулять и чьи целовать лица и души… Несколько серых и чёрных с зигзагами вдоль хребтов змей подползли к пню и устроились возле ног Эрика на солнышке. Он даже не подумал испугаться или поджать колени…
Май с первого своего дня принёс невероятную жару. Такого здешние луга и болота даже не могли припомнить. Воздух звенел и плавился от бездвижного пекла. Казалось, что гигантская вселенская печь всё нагнетает и нагнетает горячий воздух из своего нутра в окрестные долины. А ночью пришла сухая гроза. Оглушительные раскаты грома заставляли хозяйских собак трусливо прятаться в будки и жалобно поскуливать, а домашних животных нервно вздрагивать в своих стойлах и в страхе жаться друг к другу.
Он ворвался на двор Маквеллов с твёрдым намерением спалить там всё к чёртовой матери. Но в нервной горячке не мог сообразить, где взять огонь. Пометался между домом и сарайчиком, круша всё, что попадалось на пути, влетел на пасеку. Большая часть ульев была распродана, но несколько пчелиных домиков оставались на прежних местах. Эрик толкнул один улей ногой, по другому ударил кулаком, и повторил свои воинственные выпады многократно. Пчёлы, разумеется, почувствовали недоброе обращение со своими жилищами и бросились защищать их. Тысячи крылатых насекомых облепили обезумевшего от злости подростка. Но лишь касаясь его тела, даже не успевая ударить жалом, все они падали замертво. Отваливались от него, словно подсолнечная шелуха или маленькие лёгкие орешки. Вскоре на траве под его ногами валялись трупики нескольких пчелиных семей… Эрик стоял, боясь пошевелиться, и не понимал, что происходит. Ему стало страшно от такого почти моментального убийства многих и многих крошечных жизней. Полезных жизней, радовавших людей, даривших им дорогое сокровище. Очень страшно… Когда вокруг сделалось тихо и больше ни одна пчела уже даже рядом с ним не пролетала, он, вжав голову в плечи, медленно побрёл к своему дому, пытаясь хотя бы начать думать над тем, что же только что случилось с ним, каким чудом ему удалось избежать пчелиного наказания и как он теперь будет жить без Элизы. Со всем этим…
Прошло три года…
— Тебе это всё не надоело? — Эрик со смертной скукой на лице проталкивал вилами пучки вереска в котёл.
— Надоело? — мать растерянно подняла на него глаза. — Может и надоело, но мы неплохо зарабатываем на натуральных шотландских красках. И других вариантов всё равно нет, — она пожала плечами. — Ты скучаешь в последнее время, я вижу. И понимаю, что тебе, дорогой, хочется большего. Современной молодёжи надо всё и сразу. Но потерпи, вот окончишь школу, возьмём кредит — поступишь в колледж, там у тебя начнётся совсем другая жизнь.
— Речь не обо мне, — Эрик брезгливо покосился на старый рабочий комбинезон матери, перемазанный жёлтым вересковым красителем, на её волосы, собранные в примитивный конский хвост растянутой блёклой резинкой. — Ты себя в зеркало давно видела?
— А на что там смотреть? — улыбнулась Нэлли. — Последние лет десять без изменений, — и щёлкнула сына по носу.
— Вот именно, что без изменений, — тот недовольно оттолкнул её руку. — Ты же молодая, очень красивая, уж поверь мне как мужчине. И не стареешь совсем. А замуж не идёшь. Тебя же звали, я знаю. В последний раз этот толстый профессор из больницы. Что ты ерепенишься? Жили бы сейчас в городе в шикарном доме, ездили бы на нормальных тачках. И работать бы не пришлось.
— Хм, — мать удивлённо посмотрела на него, — и тебя совсем не интересует, что этот жених мне не нравится? — Эрик опустил глаза в пол. — Да уж, мужчина! — Нэлли взъерошила сыну длинную густую чёлку. — Думаешь, что если местные вертихвостки слишком многое тебе позволяют, то ты уже и мужчина? — Эрик поднял голову и с вызовом взглянул ей в глаза, хотел сказать что-то резкое, но мать прижала ладонь к его губам: — Если сейчас скажешь грубость или глупость — то сам же потом пожалеешь. Так что лучше промолчи, сынок, — она ласково улыбнулась и чмокнула его в лоб. — Мужчина — не тот, кто разбирается в женщинах, а тот, кто разбирается в самом себе…
Эрик сидел на старом чёрном полусгнившем пне посреди верещатника и теребил в руках свои детские адмиральские чёрно-жёлтые нашивки. Взгляд его неприкаянно блуждал по зелёному колышущемуся морю кустарника, лишь изредка поднимаясь вверх, в ослепительно синее небо, упиравшееся в далёкие горы. Вокруг Эрика стояла звенящая тишина: ни одна птица не пролетала над его головой, ни одна мышка не пищала в траве, ни одна букашка не проползала по его брючине и не садилась на плечо. В нескольких десятках ярдов вокруг не раздавалось ни одного живого звука. Только шорох ветра в вереске, которому было всё равно, где гулять и чьи целовать лица и души… Несколько серых и чёрных с зигзагами вдоль хребтов змей подползли к пню и устроились возле ног Эрика на солнышке. Он даже не подумал испугаться или поджать колени…
Май с первого своего дня принёс невероятную жару. Такого здешние луга и болота даже не могли припомнить. Воздух звенел и плавился от бездвижного пекла. Казалось, что гигантская вселенская печь всё нагнетает и нагнетает горячий воздух из своего нутра в окрестные долины. А ночью пришла сухая гроза. Оглушительные раскаты грома заставляли хозяйских собак трусливо прятаться в будки и жалобно поскуливать, а домашних животных нервно вздрагивать в своих стойлах и в страхе жаться друг к другу.
Страница 6 из 12
