Фандом: Ориджиналы. …он не был многословен на этот раз. Единственное, что он сказал, это, что в числе человеческих пороков одним из самых главных он считает трусость. М. Булгаков, «Мастер и Маргарита» Представьте, что двоим суждено рождаться, жить, умирать и снова рождаться, из века в век встречаясь, теряя друг друга, находя и снова теряя… И помнить друг о друге лишь самую малость, а то и вовсе не помнить ничего, пока не придет за кем-то из них очередная старуха с косой. Поначалу была написана одна история. И автор думал, что ею все закончится. Но, кажется, потихоньку рождается сборник страшных и не очень сказок на ночь. Понятия не имею, сколько их получится в итоге.
Добавить в моё избранное
9 мин, 55 сек 5204
High School
… он не был многословен на этот раз. Единственное, что он сказал, это, что в числе человеческих пороков одним из самых главных он считает трусость.М. Булгаков, «Мастер и Маргарита»
Есть на свете места, откуда открывается один и тот же вид, куда не посмотри.
Что увидишь в пустыне, кроме песка, на севере или на юге? Что заметишь в горах, кроме таких же гор, на западе или на востоке? Но тут все по-другому.
Посмотри в сторону городов — Далласа, Остина, Хьюстона, Сан-Антонио — и будут тебе небоскребы, хайвеи, рестораны в центре и водяные колонки на окраинах, карнавалы на главных улицах по праздникам, травка и выпивка в трущобах хоть каждый день.
А теперь посмотри в сторону границы — и будут тебе ящерицы, кактусы, пропыленные дороги с мотелями, в которых даже свежее белье уже присыпано вездесущим желтоватым песком, бары, где никто не спросит никаких документов, а если ближе к побережью тебе попадется белая вилла, похожая на жилище наркоторговца, то, скорее всего, так оно и есть.
Иногда может показаться, что все меняется стремительно, здесь люди — большие дети, агрессивные и шумные, охочие до вечеринок и буйств, им ничего не стоит рвануть в Мексику, просадить там выходные, или выстроить новый деловой центр за полгода.
Иногда может показаться, что здесь все застыло навечно, неизменное и одуряюще вечное, как медлительное вращение близких звезд в черном ночном небе, дым индейского костерка и резкий запах пульке, и в этой части Вселенной все определено раз и навсегда.
Это Техас, детка.
Зачем приезжать сюда спустя столько лет?
Уилл не знает. Но и спрашивать его некому.
Был ли центр таким шумным, солнечным и кипящим? Наверняка нет. В 80-х он не знал такого слова «рецессия», но старшие знали, и от того, что в доме всегда царила мрачноватая придавленная тишина, даже солнце в небе за дверью словно тускнело.
Но с другой стороны, стоило вырваться из дома, как все вспыхивало само собой… Юность!
— Ма, зачем мы туда едем?
В широком семейном «плимуте» они с матерью сидят на заднем сидении. Уиллу не по себе, последний школьный год и переезд, да еще в Техас. Техас! Как будто он что-то знает об этом долбанном Техасе, кроме того, что здесь носят пончо и ковбойские сапоги?
Мама терпеливо, как маленькому, и тихонько, чтобы не услышал отец, объясняет, что у папы больше нет работы в прежнем городе, а здесь будет, и у них будет дом, и страховка, и Уилл сможет поступить потом в университет…
— А потом мы вернемся?
Мама, добропорядочная американская жена, в чулках, светлых туфлях и причесанная волосок к волоску даже в дороге, только вздыхает.
Да. Конечно. Уилл так и думал.
Все пары, все перемены, во время всех переходов из класса в класс, в коридоре и даже уже на школьном крыльце на него не просто пялятся и не просто шушукаются за спиной. Его все обсуждают, не особо понижая голос, всё — от слегка стоптанных ботинок, походки и сумки, до стрижки, манеры чуть сутулить плечи и темных глаз.
— Эй, новенький, ты что, латинос?
Ответить Уилл не успевает. Какой-то смуглокожий парень с глазами черными, как маслины, и гладкой, будто натянутой кожей, сочно плюет в сторону:
— Гринго хочется почесать свой грязный язык про латинос?
Отлично, твою мать… Уилл крепко прижимает к груди сумку и пытается проскользнуть мимо. Этот разговор значит одно: здесь, как минимум, две группировки — белых и цветных, а он точно не впишется ни в одну, и огребет сразу ото всех… Вот ведь, блять, денек начался…
— Не тебя спросил, Тако!
— А я тебя!
Уилл все-таки протискивается мимо уже разгоряченного, готового вспыхнуть мексиканца, и упершегося напротив молодым бычком местного радетеля за права белых, шепотом сам себе в голове бормочет что-то типа «слава-тебе-господи-и-пресвятая-дева», — и упирается взглядом в тяжелый остроносый ботинок из черной тисненой кожи и цепочкой, пропущенной между каблуком и подошвой.
Над ботинком — истрепанные джинсы в пыльных разводах вплотную облегают длинную мускулистую ногу, уверенно упертую в землю. Сильные ноги, думает Уилл, еще бы так легко удерживать в наклоне лоу-ридер… И руки… догоняет вторая мысль… Одна на хромированной дуге руля, вторая, с дымящейся сигаретой, расслабленно лежит на напряженном бедре. Уилл смотрит выше и смаргивает пару раз. Сверху на парне только кожаный жилет. Черный. И светлые волосы, собранные в хвост, длиной почти до лопаток. Парень сует скуренную до половины сигарету в угол рта и кивает:
— Привет. Я — Джош.
Уилл бормочет в ответ:
— Да-да, я понял, ты крутой, и с тобой лучше не связываться…
Тот в один затяг дожигает сигарету до затрещавшего фильтра, бросает под ногу и затаптывает до самой последней искры.
Страница 1 из 3
