Фандом: Ориджиналы. …он не был многословен на этот раз. Единственное, что он сказал, это, что в числе человеческих пороков одним из самых главных он считает трусость. М. Булгаков, «Мастер и Маргарита» Представьте, что двоим суждено рождаться, жить, умирать и снова рождаться, из века в век встречаясь, теряя друг друга, находя и снова теряя… И помнить друг о друге лишь самую малость, а то и вовсе не помнить ничего, пока не придет за кем-то из них очередная старуха с косой. Поначалу была написана одна история. И автор думал, что ею все закончится. Но, кажется, потихоньку рождается сборник страшных и не очень сказок на ночь. Понятия не имею, сколько их получится в итоге.
Добавить в моё избранное
9 мин, 55 сек 5205
Подается вперед, укладывая обе руки в глубокий изгиб харлеевских «рогов», и пожимает плечами:
— Ну почему же сразу «не связываться»…
Почему не связываться?
Может, потому, что в семье все всегда было причесано и чинно: отец, приходящий с работы и желающий только одного — готового ужина на столе, порядка в доме, хороших оценок у сына и чтоб его больше не трогали, потому что с утра ему снова на службу? Мать, одетая всегда прилично, ни на йоту не отступающая от местных правил — дамский читальный клуб, выпечка по выходным и визиты к соседям?
Может, потому, что Уилла с детства учили не вмешиваться во всякие разборки и старательно заниматься только уроками?
Хотя у него была маленькая тайна: как-то они с родителями ходили в гости, и Уиллу попалась на глаза маленькая потрепанная книжка про разные фокусы, он попросил ее почитать, да так и не вернул. Он сам удивлялся, как поразительно легко ему удавалось повторить любую хитрость, описанную на потрепанных страничках, особенно, если дело касалось карт…
И самое главное, Уилла учили не дружить с хулиганами.
А Джош — как раз из таких запретных знакомств.
Почему? С чего бы начать?
Он из тех, кого когда-то в южных штатах называли белым отребьем.
Матери у него нет, отец — автомеханик, хотя давно и крепко выпивает, но руки пропить никак не может, и на жизнь им хватает. Тем более, что Джош в железках разбирается уже лучше собственного родителя, и тот шикарный «харлей», с которого он не слезает, конечно, не купил, а, говорят, собрал сам. И хотя безбашенной шпаны в районе хватает, его лоу-ридер никто и пальцем не смеет тронуть, все уверены, что за это Джош просто убьет, без всяких шуток.
Джош ходит в неприличных вещах — драных джинсах и кожаных штанах, всегда закатывает рукава рубашки, если вообще ее надевает, а чаще обходится жилеткой на голый торс, заявляясь так даже на уроки, и все учителя давно уже перестали выставлять его за это из классов, а то так и просидит до получения аттестата в коридоре или на стадионе, загорая под жарким солнцем.
Он курит — и не только табак, и пьет — и не только виски. Откуда берет деньги? Чинит машины, за которые больше никто не берется. А еще говорят — ну так говорят, — что Джош гоняет на мексиканскую границу, до которой на его сияющем хромом звере просто рукой подать, и возит оттуда наркотики. Какие, Уилл не имеет понятия, он вообще про наркотики почти ничего не знает, послушный и тихий домашний мальчик…
Иногда вечером, после ужина, мама тихонько, чтобы не потревожить папу, заснувшего с газетой на диване, спрашивает, как у Уилла дела.
— Все хорошо, мама, — отвечает тот.
— У тебя уже есть друзья здесь? — она и впрямь переживает, мальчик в таком возрасте должен иметь друзей.
— Да, конечно, мама, — отвечает Уилл.
На самом деле, он не знает, можно ли называть Джоша другом.
Друзей принято приводить в дом на семейные обеды и рассказывать о том, как они помогают друг другу в школе, вместе учат уроки или играют в футбол.
А что может рассказать Уилл?
Как через неделю после знакомства летел по узкой пыльной загородной трассе, влипнув всем телом в спину Джоша и вцепившись онемевшими пальцами в его ремень, пряча лицо от бешеного ветра за его плечом и отчаянно вскрикивая, когда тот закладывал вираж, едва не цепляя коленом дорогу?
Как они пили в придорожном баре светлое холодное пиво, горьковатое и идеально заливающее жар переперченных мексиканских такос — свернутых ракушками и зажаренных с мясом лепешек?
Как Джош поцеловал его в первый раз, осторожно, почти невесомо прижав плечи Уилла к кирпичной кладке какого-то склада, куда их занесло в быстро темнеющих южных сумерках, и какой длинной, гибкой и влажной была под ладонями Уилла его поясница?
Как жарко и душно было в маленьком мотельном номере в двух часах езды от города, как мгновенно взмокала кожа под губами и руками Джоша, как просто было не думать, а лишь вытягиваться струной под нажимом его пальцев, как бессмысленно, но приятно было слабо биться под жестко придавившим сверху горячим телом… Каким острым, словно край бритвы, было удовольствие, рвущее сначала болью, а потом не желающими кончаться сладкими судорогами…
Уилл не заметил, как дошел от центра сюда, почти на окраину. Как и раньше, маленькие двухэтажные домики на одну семью с крошечным двориком, огороженным белым штакетником. И то же дерево, до сих пор стоит на границе участков, почти у самой дороги. Кора с одного бока у него по-прежнему искореженная и темная, и ветки на ней не растут.
В тот вечер он, привычно глядя себе под ноги, на широкие квадраты ровно уложенной плитки, толкнул калитку, аккуратно закрыл ее за собой на смешную щеколду, приделанную сверху, при том, что сам заборчик был ему едва ли по бедро, и только потом посмотрел на освещенное крыльцо и удивился: отец стоял в дверях, а мама чуть сбоку, почему-то держась за раскрытую ставню окна.
— Ну почему же сразу «не связываться»…
Почему не связываться?
Может, потому, что в семье все всегда было причесано и чинно: отец, приходящий с работы и желающий только одного — готового ужина на столе, порядка в доме, хороших оценок у сына и чтоб его больше не трогали, потому что с утра ему снова на службу? Мать, одетая всегда прилично, ни на йоту не отступающая от местных правил — дамский читальный клуб, выпечка по выходным и визиты к соседям?
Может, потому, что Уилла с детства учили не вмешиваться во всякие разборки и старательно заниматься только уроками?
Хотя у него была маленькая тайна: как-то они с родителями ходили в гости, и Уиллу попалась на глаза маленькая потрепанная книжка про разные фокусы, он попросил ее почитать, да так и не вернул. Он сам удивлялся, как поразительно легко ему удавалось повторить любую хитрость, описанную на потрепанных страничках, особенно, если дело касалось карт…
И самое главное, Уилла учили не дружить с хулиганами.
А Джош — как раз из таких запретных знакомств.
Почему? С чего бы начать?
Он из тех, кого когда-то в южных штатах называли белым отребьем.
Матери у него нет, отец — автомеханик, хотя давно и крепко выпивает, но руки пропить никак не может, и на жизнь им хватает. Тем более, что Джош в железках разбирается уже лучше собственного родителя, и тот шикарный «харлей», с которого он не слезает, конечно, не купил, а, говорят, собрал сам. И хотя безбашенной шпаны в районе хватает, его лоу-ридер никто и пальцем не смеет тронуть, все уверены, что за это Джош просто убьет, без всяких шуток.
Джош ходит в неприличных вещах — драных джинсах и кожаных штанах, всегда закатывает рукава рубашки, если вообще ее надевает, а чаще обходится жилеткой на голый торс, заявляясь так даже на уроки, и все учителя давно уже перестали выставлять его за это из классов, а то так и просидит до получения аттестата в коридоре или на стадионе, загорая под жарким солнцем.
Он курит — и не только табак, и пьет — и не только виски. Откуда берет деньги? Чинит машины, за которые больше никто не берется. А еще говорят — ну так говорят, — что Джош гоняет на мексиканскую границу, до которой на его сияющем хромом звере просто рукой подать, и возит оттуда наркотики. Какие, Уилл не имеет понятия, он вообще про наркотики почти ничего не знает, послушный и тихий домашний мальчик…
Иногда вечером, после ужина, мама тихонько, чтобы не потревожить папу, заснувшего с газетой на диване, спрашивает, как у Уилла дела.
— Все хорошо, мама, — отвечает тот.
— У тебя уже есть друзья здесь? — она и впрямь переживает, мальчик в таком возрасте должен иметь друзей.
— Да, конечно, мама, — отвечает Уилл.
На самом деле, он не знает, можно ли называть Джоша другом.
Друзей принято приводить в дом на семейные обеды и рассказывать о том, как они помогают друг другу в школе, вместе учат уроки или играют в футбол.
А что может рассказать Уилл?
Как через неделю после знакомства летел по узкой пыльной загородной трассе, влипнув всем телом в спину Джоша и вцепившись онемевшими пальцами в его ремень, пряча лицо от бешеного ветра за его плечом и отчаянно вскрикивая, когда тот закладывал вираж, едва не цепляя коленом дорогу?
Как они пили в придорожном баре светлое холодное пиво, горьковатое и идеально заливающее жар переперченных мексиканских такос — свернутых ракушками и зажаренных с мясом лепешек?
Как Джош поцеловал его в первый раз, осторожно, почти невесомо прижав плечи Уилла к кирпичной кладке какого-то склада, куда их занесло в быстро темнеющих южных сумерках, и какой длинной, гибкой и влажной была под ладонями Уилла его поясница?
Как жарко и душно было в маленьком мотельном номере в двух часах езды от города, как мгновенно взмокала кожа под губами и руками Джоша, как просто было не думать, а лишь вытягиваться струной под нажимом его пальцев, как бессмысленно, но приятно было слабо биться под жестко придавившим сверху горячим телом… Каким острым, словно край бритвы, было удовольствие, рвущее сначала болью, а потом не желающими кончаться сладкими судорогами…
Уилл не заметил, как дошел от центра сюда, почти на окраину. Как и раньше, маленькие двухэтажные домики на одну семью с крошечным двориком, огороженным белым штакетником. И то же дерево, до сих пор стоит на границе участков, почти у самой дороги. Кора с одного бока у него по-прежнему искореженная и темная, и ветки на ней не растут.
В тот вечер он, привычно глядя себе под ноги, на широкие квадраты ровно уложенной плитки, толкнул калитку, аккуратно закрыл ее за собой на смешную щеколду, приделанную сверху, при том, что сам заборчик был ему едва ли по бедро, и только потом посмотрел на освещенное крыльцо и удивился: отец стоял в дверях, а мама чуть сбоку, почему-то держась за раскрытую ставню окна.
Страница 2 из 3
