Фандом: Ориджиналы. …он не был многословен на этот раз. Единственное, что он сказал, это, что в числе человеческих пороков одним из самых главных он считает трусость. М. Булгаков, «Мастер и Маргарита» Представьте, что двоим суждено рождаться, жить, умирать и снова рождаться, из века в век встречаясь, теряя друг друга, находя и снова теряя… И помнить друг о друге лишь самую малость, а то и вовсе не помнить ничего, пока не придет за кем-то из них очередная старуха с косой. Поначалу была написана одна история. И автор думал, что ею все закончится. Но, кажется, потихоньку рождается сборник страшных и не очень сказок на ночь. Понятия не имею, сколько их получится в итоге.
Добавить в моё избранное
9 мин, 55 сек 5206
Они никогда не встречали его на крыльце.
А еще отец никогда не бил его в лицо. Поэтому от неожиданности и боли Уилл вскрикнул, пронзительно и громко… и сразу услышал далекий рокот… Джош довез его и ссадил с «харлея» за квартал… Он никогда не уезжал сразу, сидел верхом на своем железном коне и курил… а значит, услышал его крик…
— Это правда?! — лицо у отца перекошенное, и Уиллу впервые в жизни становится безумно страшно. Ему кажется, что если сейчас отец решит его убить, то мама, плачущая рядом, не сделает ничего, а так и будет плакать…
— Что «правда»? — шепчет Уилл, разбитыми губами.
Отец хватает ворот его рубашки, стискивая так, что почти невозможно дышать, глаза налиты кровью, а с губ летят капельки слюны:
— Это правда, что мой сын — поганый пидор? Это правда, что ты, — он кривится так брезгливо, что Уилла окатывает как ледяной водой, — что ты…
Так не бывает в жизни, думает Уилл.
Так бывает только в кино.
Отец, узнавший, что его сын спит с парнем. От кого, как? Неважно…
Он сейчас изобьет его, а Уилл и защищаться не посмеет, потому что родители всегда правы, его так учили, его выучили, что они правы всегда!
Он выгонит его теперь из дома, точно выгонит, прямо на улицу, и скажет, что у него нет больше сына…
Так и будет, и Уилл хочет только одного, чтобы этого не было… ничего не было… просто — ничего — не было…
Из-за рева мотора и скрежета гравия из-под враз врытого в землю тормозом колеса не слышно треска, с которым разлетается калитка.
— Отпусти его.
«Харлей» стоит чуть боком к крыльцу, сияя хромом на бензобаке, рогах, спицах и фаре. Джош дышит тяжело, но неслышно, и смотрит неотрывно и пристально, как зверь из-за решетки.
Отец дергает Уилла еще ближе к себе:
— Это что… твой…
Не может, нет, он не может сказать такого при жене! А другого слова подобрать просто не может — ебарь!
Уилл смотрит в глаза отцу… просто… чтобы… ничего… не было…
— Папа, я не виноват!
— Что?
— Я не хотел!
Пальцы у отца дрожат, медленно разжимаясь. И взгляд так же медленно скользит к Джошу.
— Если ты… не хотел… значит…
Уилл вдыхает с хрипом. Ему не страшно. Ему жутко. Он не может поднять головы и потому не видит, каким спокойным и… печальным становится лицо у Джоша.
— Это значит, мистер, что я его изнасиловал, да.
Уилл помнит, как отчаянно вскрикнула мама. Как хлопнула дверь дома, за которой скрылся отец. Как он, наконец, поднял голову и посмотрел в светло-серые глаза…
А потом прямо над ухом вдруг ударил гром. И на груди у Джоша вспыхнул и плеснул во все стороны кроваво-алым разрывной цветок, там, где было сердце.
А потом гром ударил еще раз, потому что у отца была двустволка. И в густых уже сумерках вспыхнул и плеснул огромными багрово-рыжими лепестками еще один цветок — огненный взрыв второго сердца, полного бензина.
Зачем Уилл стоит тут и смотрит на покалеченное огнем дерево, так и не оправившееся за три десятка лет? Он не знает. И нет никого, кто бы его мог спросить.
А еще отец никогда не бил его в лицо. Поэтому от неожиданности и боли Уилл вскрикнул, пронзительно и громко… и сразу услышал далекий рокот… Джош довез его и ссадил с «харлея» за квартал… Он никогда не уезжал сразу, сидел верхом на своем железном коне и курил… а значит, услышал его крик…
— Это правда?! — лицо у отца перекошенное, и Уиллу впервые в жизни становится безумно страшно. Ему кажется, что если сейчас отец решит его убить, то мама, плачущая рядом, не сделает ничего, а так и будет плакать…
— Что «правда»? — шепчет Уилл, разбитыми губами.
Отец хватает ворот его рубашки, стискивая так, что почти невозможно дышать, глаза налиты кровью, а с губ летят капельки слюны:
— Это правда, что мой сын — поганый пидор? Это правда, что ты, — он кривится так брезгливо, что Уилла окатывает как ледяной водой, — что ты…
Так не бывает в жизни, думает Уилл.
Так бывает только в кино.
Отец, узнавший, что его сын спит с парнем. От кого, как? Неважно…
Он сейчас изобьет его, а Уилл и защищаться не посмеет, потому что родители всегда правы, его так учили, его выучили, что они правы всегда!
Он выгонит его теперь из дома, точно выгонит, прямо на улицу, и скажет, что у него нет больше сына…
Так и будет, и Уилл хочет только одного, чтобы этого не было… ничего не было… просто — ничего — не было…
Из-за рева мотора и скрежета гравия из-под враз врытого в землю тормозом колеса не слышно треска, с которым разлетается калитка.
— Отпусти его.
«Харлей» стоит чуть боком к крыльцу, сияя хромом на бензобаке, рогах, спицах и фаре. Джош дышит тяжело, но неслышно, и смотрит неотрывно и пристально, как зверь из-за решетки.
Отец дергает Уилла еще ближе к себе:
— Это что… твой…
Не может, нет, он не может сказать такого при жене! А другого слова подобрать просто не может — ебарь!
Уилл смотрит в глаза отцу… просто… чтобы… ничего… не было…
— Папа, я не виноват!
— Что?
— Я не хотел!
Пальцы у отца дрожат, медленно разжимаясь. И взгляд так же медленно скользит к Джошу.
— Если ты… не хотел… значит…
Уилл вдыхает с хрипом. Ему не страшно. Ему жутко. Он не может поднять головы и потому не видит, каким спокойным и… печальным становится лицо у Джоша.
— Это значит, мистер, что я его изнасиловал, да.
Уилл помнит, как отчаянно вскрикнула мама. Как хлопнула дверь дома, за которой скрылся отец. Как он, наконец, поднял голову и посмотрел в светло-серые глаза…
А потом прямо над ухом вдруг ударил гром. И на груди у Джоша вспыхнул и плеснул во все стороны кроваво-алым разрывной цветок, там, где было сердце.
А потом гром ударил еще раз, потому что у отца была двустволка. И в густых уже сумерках вспыхнул и плеснул огромными багрово-рыжими лепестками еще один цветок — огненный взрыв второго сердца, полного бензина.
Зачем Уилл стоит тут и смотрит на покалеченное огнем дерево, так и не оправившееся за три десятка лет? Он не знает. И нет никого, кто бы его мог спросить.
Страница 3 из 3
