Фандом: Гарри Поттер. Гарри приезжает в поместье Минервы и ее супруга расследовать странный случай в заповеднике морских животных. Однако нелепое происшествие и ряд таинственных преступлений оказываются тесно связаны между собой и грозят обернуться подлинной катастрофой для всего магического сообщества. Первобытная магия, которую преступники пытаются обратить себе на службу, загадочные убийства, диверсии оборотней — поможет ли все это забыть Гарри о неурядицах в личной жизни?
Добавить в моё избранное
236 мин, 1 сек 23037
Моя повторная женитьба сняла бы этот вопрос — разумеется, если супруга не окажется бесплодна.
Кровь, подумал Гарри с тоской, все дело в крови.
— А как же я?
— Я думал, ты уже нашел мне замену.
Он напрашивался на ссору, и теперь уже всерьез.
— Люциус, какая замена, о чем ты говоришь? О Чоу, которую я уже давно забыл? Ты же сам все это придумал. Просто тебе нравится мучить себя и меня. — Гарри посмотрел Люциусу в глаза: зрачки его были, словно черные полыньи во льду, и в глубине их ощущалось движение, похожее на судороги тонущего человека. — То, что я говорю, не имеет значения, да?
— Думаю, все зашло слишком далеко.
Люциус повернулся, чтобы уйти, но Гарри схватил его за локоть.
— Не имеет значения, да? Когда ты что-то решил, то уже ничего не видишь, никого не слушаешь и не думаешь ни о чем.
Люциус оттолкнул Гарри и взялся за дверную ручку.
— Мы с самого начала были в неравном положении: я давал, ты принимал, а теперь все изменилось, и потому тебе так дерьмово, разве нет?
Люциус медленно обернулся, губы его побелели от гнева, а трость подрагивала в руке, точно змея, готовая укусить.
— Только ударь меня, и я тебе эту трость в глотку вобью, — тихо сказал Гарри, чувствуя, как рвутся в голове нити, привязывающие его к реальности.
— Все, — так же тихо ответил Люциус. — Все, Поттер. Я ухожу.
— Уходи, — выговорил Гарри помертвевшими губами. — Я за тобой не побегу.
Минуту он стоял, глядя на захлопнувшуюся дверь и борясь с собой, потом рванул ее на себя и, стараясь не думать о предстоящем унижении, пробежал взахлеб два лестничных пролета; шепча: «Да будь ты проклят!», выскочил на крыльцо. Люциуса не было.
«Базовые эмоции», — Гарри прижал руку к дергающемуся, ноющему, точно нарывающему сердцу.
Чудесная ночь и омерзительный скандал наутро — Люциус в своем репертуаре.
«Нужно покончить с этим, — сказал он себе. — Его не переделаешь — так будет всегда. А мне этого долго не выдержать».
Восходящее солнце лопнуло, как пузырь, и багровая жижа рассвета залила пустынную улицу. Чоу стояла неподвижно, лицом к ветру, веки ее покраснели, но капли, стекавшие по щекам, были лишь растаявшими снежинками — не слезами. Флер прикладывала крошечный кружевной платочек к совершенно сухим глазам.
Две женщины любили Джона Димсдейла, когда он был жив, и ни одна из них не проливала по нему слез, когда он умер. Да и зачем теперь слезы тому, чья душа влилась в великое Ничто, а изуродованное тело в дорогом гробу красного дерева поместят сейчас в фамильный склеп? Вся его жизнь, все пестрое многообразие поступков, мыслей, чувств, все поражения и победы, — все свелось к имени и дате на могильной плите.
Тяжелые двери склепа распахнулись, заскрипели проржавевшие петли. Родственники проследовали за гробом. Флер неуверенно потопталась у порога, оставляя на свежем снегу изящные узкие следы, и отошла, разглядывая надгробия, — одинокая фигурка в мехах. Гарри передернул плечами, вспоминая взгляд Билла, когда Гарри запретил ему покидать дом.
Тонкс переговаривалась с Люпином. Резкий ветер окрасил лица обоих румянцем, однако глаза их блестели не от ветра, и уж точно не ветер заставлял их улыбаться друг другу так, что у Гарри заныло в груди от зависти. Он отвернулся; ему не хотелось смотреть ни на Люпина и Тонкс — интересно, почему она не захотела взять фамилию мужа? — ни на Флер, неприкаянно бредущую среди памятников.
Дневной свет был сумрачен; прихотливый узор горных возвышенностей на горизонте едва просвечивал сквозь пургу. Ветер запинался о могильные камни, волоча за собой рваный саван метели, и настойчивость, с которой он передвигал снеговые дюны с востока на запад, сводила с ума.
— Несчастная женщина, — мадам Мераль во время церемонии прощания стояла так тихо, что Гарри забыл о ее присутствии. — Такая молодая, и уже вдова.
— Время лечит, — машинально ответил Гарри, благословляя стратегический запас банальностей, позволяющий подыскать уместный ответ на любую реплику.
— Не всегда. — Лицо мадам Мераль казалось таким же серым и равнодушным, как низкое зимнее небо. — Меня оно не излечило.
— Вы были замужем? — вопрос сорвался прежде, чем Гарри успел осознать его неприличие.
— Да, — мадам Мераль не обратила внимания на бестактность. — Мой муж скончался очень давно. Но я его не забыла. И скорбь моя не ослабевает.
Она сказала именно так, и эта книжная фраза, произнесенная с легким иностранным акцентом, вошла в сердце Гарри остро и холодно, словно лезвие ножа.
— Ваш муж погиб на войне?
Гарри не интересовало, как погиб супруг мадам Мераль, но он предпочел бы сейчас, чтобы его отчитали за назойливое любопытство, лишь бы исчезло отчаяние от осознания собственной смертности, конечности всякой жизни на земле.
— Нет, он умер до войны.
Кровь, подумал Гарри с тоской, все дело в крови.
— А как же я?
— Я думал, ты уже нашел мне замену.
Он напрашивался на ссору, и теперь уже всерьез.
— Люциус, какая замена, о чем ты говоришь? О Чоу, которую я уже давно забыл? Ты же сам все это придумал. Просто тебе нравится мучить себя и меня. — Гарри посмотрел Люциусу в глаза: зрачки его были, словно черные полыньи во льду, и в глубине их ощущалось движение, похожее на судороги тонущего человека. — То, что я говорю, не имеет значения, да?
— Думаю, все зашло слишком далеко.
Люциус повернулся, чтобы уйти, но Гарри схватил его за локоть.
— Не имеет значения, да? Когда ты что-то решил, то уже ничего не видишь, никого не слушаешь и не думаешь ни о чем.
Люциус оттолкнул Гарри и взялся за дверную ручку.
— Мы с самого начала были в неравном положении: я давал, ты принимал, а теперь все изменилось, и потому тебе так дерьмово, разве нет?
Люциус медленно обернулся, губы его побелели от гнева, а трость подрагивала в руке, точно змея, готовая укусить.
— Только ударь меня, и я тебе эту трость в глотку вобью, — тихо сказал Гарри, чувствуя, как рвутся в голове нити, привязывающие его к реальности.
— Все, — так же тихо ответил Люциус. — Все, Поттер. Я ухожу.
— Уходи, — выговорил Гарри помертвевшими губами. — Я за тобой не побегу.
Минуту он стоял, глядя на захлопнувшуюся дверь и борясь с собой, потом рванул ее на себя и, стараясь не думать о предстоящем унижении, пробежал взахлеб два лестничных пролета; шепча: «Да будь ты проклят!», выскочил на крыльцо. Люциуса не было.
«Базовые эмоции», — Гарри прижал руку к дергающемуся, ноющему, точно нарывающему сердцу.
Чудесная ночь и омерзительный скандал наутро — Люциус в своем репертуаре.
«Нужно покончить с этим, — сказал он себе. — Его не переделаешь — так будет всегда. А мне этого долго не выдержать».
Восходящее солнце лопнуло, как пузырь, и багровая жижа рассвета залила пустынную улицу. Чоу стояла неподвижно, лицом к ветру, веки ее покраснели, но капли, стекавшие по щекам, были лишь растаявшими снежинками — не слезами. Флер прикладывала крошечный кружевной платочек к совершенно сухим глазам.
Две женщины любили Джона Димсдейла, когда он был жив, и ни одна из них не проливала по нему слез, когда он умер. Да и зачем теперь слезы тому, чья душа влилась в великое Ничто, а изуродованное тело в дорогом гробу красного дерева поместят сейчас в фамильный склеп? Вся его жизнь, все пестрое многообразие поступков, мыслей, чувств, все поражения и победы, — все свелось к имени и дате на могильной плите.
Тяжелые двери склепа распахнулись, заскрипели проржавевшие петли. Родственники проследовали за гробом. Флер неуверенно потопталась у порога, оставляя на свежем снегу изящные узкие следы, и отошла, разглядывая надгробия, — одинокая фигурка в мехах. Гарри передернул плечами, вспоминая взгляд Билла, когда Гарри запретил ему покидать дом.
Тонкс переговаривалась с Люпином. Резкий ветер окрасил лица обоих румянцем, однако глаза их блестели не от ветра, и уж точно не ветер заставлял их улыбаться друг другу так, что у Гарри заныло в груди от зависти. Он отвернулся; ему не хотелось смотреть ни на Люпина и Тонкс — интересно, почему она не захотела взять фамилию мужа? — ни на Флер, неприкаянно бредущую среди памятников.
Дневной свет был сумрачен; прихотливый узор горных возвышенностей на горизонте едва просвечивал сквозь пургу. Ветер запинался о могильные камни, волоча за собой рваный саван метели, и настойчивость, с которой он передвигал снеговые дюны с востока на запад, сводила с ума.
— Несчастная женщина, — мадам Мераль во время церемонии прощания стояла так тихо, что Гарри забыл о ее присутствии. — Такая молодая, и уже вдова.
— Время лечит, — машинально ответил Гарри, благословляя стратегический запас банальностей, позволяющий подыскать уместный ответ на любую реплику.
— Не всегда. — Лицо мадам Мераль казалось таким же серым и равнодушным, как низкое зимнее небо. — Меня оно не излечило.
— Вы были замужем? — вопрос сорвался прежде, чем Гарри успел осознать его неприличие.
— Да, — мадам Мераль не обратила внимания на бестактность. — Мой муж скончался очень давно. Но я его не забыла. И скорбь моя не ослабевает.
Она сказала именно так, и эта книжная фраза, произнесенная с легким иностранным акцентом, вошла в сердце Гарри остро и холодно, словно лезвие ножа.
— Ваш муж погиб на войне?
Гарри не интересовало, как погиб супруг мадам Мераль, но он предпочел бы сейчас, чтобы его отчитали за назойливое любопытство, лишь бы исчезло отчаяние от осознания собственной смертности, конечности всякой жизни на земле.
— Нет, он умер до войны.
Страница 37 из 69
