Фандом: Гарри Поттер. Гарри приезжает в поместье Минервы и ее супруга расследовать странный случай в заповеднике морских животных. Однако нелепое происшествие и ряд таинственных преступлений оказываются тесно связаны между собой и грозят обернуться подлинной катастрофой для всего магического сообщества. Первобытная магия, которую преступники пытаются обратить себе на службу, загадочные убийства, диверсии оборотней — поможет ли все это забыть Гарри о неурядицах в личной жизни?
Добавить в моё избранное
236 мин, 1 сек 23071
и я, — обессиленно ответил Гарри. — Налей мне выпить.
— Сам ты не в состоянии этого сделать? — ничто не раздражало Люциуса так, как необходимость оказать кому-нибудь услугу.
— Пожалуйста, — Гарри опустил голову, разглядывая узоры на ковре.
— Прекрати, — Люциус сунул бокал ему в руку. — Таким ты мне не нравишься.
— Брось меня.
— Ты серьезно?
— Абсолютно. Сам я не могу этого сделать, ты же знаешь. Брось меня.
— Не дождешься.
Гарри поднял глаза. Люциус улыбался. Он был доволен собой и уверен, что Гарри тоже им доволен.
— Ты ведь не собираешься отправить меня в Азкабан? — спросил он, нисколько не сомневаясь в ответе. — В конце концов, для тебя ее смерть выгодна, как ни посмотри. Считай, что это мой подарок на годовщину.
— Неужели мы только год вместе? — Гарри покачал головой, откинулся на подушки, едва не выплеснув на себя содержимое рюмки. — За это время я состарился на десять лет.
Люциус устроился рядом, от его тела исходил сухой жар, но Гарри слишком устал, был слишком разочарован в себе, чтобы испытывать вожделение.
«Мой, — подумал он. — Мой».
И не почувствовал ни тени радости при этой мысли.
Выразительность скупа, потому японцы предпочитают любоваться одним цветком, а не букетом; и с впечатлениями дело обстоит так же: одно из ряда вон выходящее происшествие способно занять наш ум на недели, а то и месяцы; когда их множество и происходят они все враз, то смешиваются во что-то невнятное, лишенное четких очертаний, и произошедшее в целом кажется нереальным.
Люциус поднялся наверх. Гарри остался в гостиной, подумать.
Больше всего его сейчас беспокоили не угрызения совести, а их отсутствие. Он ругал себя за аморальность, но ругательства выходили вялыми, лишенными подлинной экспрессии.
Ты превратился в бесчувственное животное, Гарри Поттер, — сказал он себе и тут же пожал плечами, — если и так, что с того? Давай оставим сантименты, в конце концов, тебе уже далеко не пятнадцать.
Заслуживала ли смерти Медея Трего? Да. Зная ее характер и способности, можно ли было надеяться, что, оказавшись вне закона, она переменится к лучшему и превратится в добропорядочного члена общества? Нет. Она собиралась тебя убить, о чем недвусмысленно и заявила. Ты бы расстроился, если бы ее убил кто-то другой, не Люциус? Скорее обрадовался бы.
Вот оно, понял Гарри, это мне не дает покоя: не смерть Трего и даже не то, кто ее убил, а то, что я скрыл его преступление. Я стал его сообщником.
Домовый эльф подал ему чашку чая. Гарри выпил напиток, как цикуту, в три глотка, и снова взялся за скальпель.
Вопрос в том, насколько далеко я готов зайти. Что еще мне придется сделать в будущем? Насколько я готов изменить себе — точнее, изменить себя… Гарри вскочил.
Изменить себя. Нельзя находиться с другим человеком постоянно и не перенять, хоть частично, его черты, какими неприятными они не казались бы в начале. Выбор оказался не так прост, как казалось еще недавно, и последствия его будут гораздо серьезнее, чем легкое неодобрение общества и отсутствие наследника. Уйти или остаться? В том и в другом случае — никаких оправданий себе, никаких сожалений…
Это слишком сложно. Слишком… только не сегодня. Нужно немного отдохнуть, и тогда решение придет само.
Люциус уже наверняка досматривал седьмой сон. Гарри проскользнул в спальню, стараясь не шуметь, и начал раздеваться. Люциус не шевелился, но, когда Гарри лег в постель рядом с ним, он спросил неожиданно четко:
— Тебе рано вставать?
— Не очень.
— Это хорошо.
Лунный свет стекал каплями с их обнаженных тел, и грубые прозвища сменялись самыми нежными, пока оба не замолчали. Гарри почувствовал, что сдается, слабеет телом и душой, тает под поцелуями. Преступление, соединившее их, придавало их союзу особую греховность, и это разжигало страсть Гарри до предела. Упругое, крепкое тело Люциуса держало его в плену, требовало, сулило и было достойно самых пламенных ласк. Этой ночью они погрузились в бездну наслаждения, соприкасающегося с мукой, и Гарри обнаружил, что, если отвращение к самому себе — это ад, то и в аду можно быть счастливым. Утро началось со стука в окно.
— Это к тебе, — пробормотал, зарываясь в подушки, Люциус.
— Откуда ты знаешь? Это твой дом! — жалобно сказал Гарри.
Подушки безмолвствовали.
Гарри, громко вздыхая, прошлепал к окну, поднял раму, прищурившись на красное солнце. От холодного воздуха кожа на руках мгновенно покрылась мурашками.
На подоконнике нетерпеливо переминались две совы. Одна тут же взлетела на карниз и нагадила на пол. Гарри зашипел, замахал конвертом, выгоняя нахалку из дома; вторая сова, маленькая, печальная, тем временем покорно ожидала. Отпустив и ее, Гарри нырнул под одеяло.
— О, черт, — он поглядел на часы.
— Сам ты не в состоянии этого сделать? — ничто не раздражало Люциуса так, как необходимость оказать кому-нибудь услугу.
— Пожалуйста, — Гарри опустил голову, разглядывая узоры на ковре.
— Прекрати, — Люциус сунул бокал ему в руку. — Таким ты мне не нравишься.
— Брось меня.
— Ты серьезно?
— Абсолютно. Сам я не могу этого сделать, ты же знаешь. Брось меня.
— Не дождешься.
Гарри поднял глаза. Люциус улыбался. Он был доволен собой и уверен, что Гарри тоже им доволен.
— Ты ведь не собираешься отправить меня в Азкабан? — спросил он, нисколько не сомневаясь в ответе. — В конце концов, для тебя ее смерть выгодна, как ни посмотри. Считай, что это мой подарок на годовщину.
— Неужели мы только год вместе? — Гарри покачал головой, откинулся на подушки, едва не выплеснув на себя содержимое рюмки. — За это время я состарился на десять лет.
Люциус устроился рядом, от его тела исходил сухой жар, но Гарри слишком устал, был слишком разочарован в себе, чтобы испытывать вожделение.
«Мой, — подумал он. — Мой».
И не почувствовал ни тени радости при этой мысли.
Выразительность скупа, потому японцы предпочитают любоваться одним цветком, а не букетом; и с впечатлениями дело обстоит так же: одно из ряда вон выходящее происшествие способно занять наш ум на недели, а то и месяцы; когда их множество и происходят они все враз, то смешиваются во что-то невнятное, лишенное четких очертаний, и произошедшее в целом кажется нереальным.
Люциус поднялся наверх. Гарри остался в гостиной, подумать.
Больше всего его сейчас беспокоили не угрызения совести, а их отсутствие. Он ругал себя за аморальность, но ругательства выходили вялыми, лишенными подлинной экспрессии.
Ты превратился в бесчувственное животное, Гарри Поттер, — сказал он себе и тут же пожал плечами, — если и так, что с того? Давай оставим сантименты, в конце концов, тебе уже далеко не пятнадцать.
Заслуживала ли смерти Медея Трего? Да. Зная ее характер и способности, можно ли было надеяться, что, оказавшись вне закона, она переменится к лучшему и превратится в добропорядочного члена общества? Нет. Она собиралась тебя убить, о чем недвусмысленно и заявила. Ты бы расстроился, если бы ее убил кто-то другой, не Люциус? Скорее обрадовался бы.
Вот оно, понял Гарри, это мне не дает покоя: не смерть Трего и даже не то, кто ее убил, а то, что я скрыл его преступление. Я стал его сообщником.
Домовый эльф подал ему чашку чая. Гарри выпил напиток, как цикуту, в три глотка, и снова взялся за скальпель.
Вопрос в том, насколько далеко я готов зайти. Что еще мне придется сделать в будущем? Насколько я готов изменить себе — точнее, изменить себя… Гарри вскочил.
Изменить себя. Нельзя находиться с другим человеком постоянно и не перенять, хоть частично, его черты, какими неприятными они не казались бы в начале. Выбор оказался не так прост, как казалось еще недавно, и последствия его будут гораздо серьезнее, чем легкое неодобрение общества и отсутствие наследника. Уйти или остаться? В том и в другом случае — никаких оправданий себе, никаких сожалений…
Это слишком сложно. Слишком… только не сегодня. Нужно немного отдохнуть, и тогда решение придет само.
Люциус уже наверняка досматривал седьмой сон. Гарри проскользнул в спальню, стараясь не шуметь, и начал раздеваться. Люциус не шевелился, но, когда Гарри лег в постель рядом с ним, он спросил неожиданно четко:
— Тебе рано вставать?
— Не очень.
— Это хорошо.
Лунный свет стекал каплями с их обнаженных тел, и грубые прозвища сменялись самыми нежными, пока оба не замолчали. Гарри почувствовал, что сдается, слабеет телом и душой, тает под поцелуями. Преступление, соединившее их, придавало их союзу особую греховность, и это разжигало страсть Гарри до предела. Упругое, крепкое тело Люциуса держало его в плену, требовало, сулило и было достойно самых пламенных ласк. Этой ночью они погрузились в бездну наслаждения, соприкасающегося с мукой, и Гарри обнаружил, что, если отвращение к самому себе — это ад, то и в аду можно быть счастливым. Утро началось со стука в окно.
— Это к тебе, — пробормотал, зарываясь в подушки, Люциус.
— Откуда ты знаешь? Это твой дом! — жалобно сказал Гарри.
Подушки безмолвствовали.
Гарри, громко вздыхая, прошлепал к окну, поднял раму, прищурившись на красное солнце. От холодного воздуха кожа на руках мгновенно покрылась мурашками.
На подоконнике нетерпеливо переминались две совы. Одна тут же взлетела на карниз и нагадила на пол. Гарри зашипел, замахал конвертом, выгоняя нахалку из дома; вторая сова, маленькая, печальная, тем временем покорно ожидала. Отпустив и ее, Гарри нырнул под одеяло.
— О, черт, — он поглядел на часы.
Страница 61 из 69
