Благословенному Салах ад-Дину не нужен был город, где правила неверная Эшива Триполитанская, ему было нужно, чтобы, испугавшись осады Тиверии, она отправила гонцов с просьбой о помощи в Акко. Там собирал главные силы франков граф Раймунд, и разве не поспешил бы он на призыв? Их-то и хотел выманить мудрый Салах ад-Дин, их-то и ждало наше войско у Хаттинских Рогов.
Добавить в моё избранное
9 мин, 43 сек 12968
Если бы гонцы прошли мимо наших заслонов без потерь, это вызвало бы подозрения, а потому из отряда пало всего четверо, остальные же умчались в ночь.
Среди мертвых оказались двое рыцарей, один из которых был тебе хозяином, среди живых — раненный крестоносец и ты. Юный, прекрасный и ничем не похожий на воина.
Ты не говорил на языке Пророка. Я не понимал языка франков.
Должно быть, мы смогли бы объясниться, если бы твой старший товарищ, рыцарь в истертой, хоть и прочной, кольчуге и белом плаще с выцветшим красным крестом не лежал в беспамятстве от удара по голове.
Потому я позвал одного из многомудрых, сопровождавших наше войско и говоривших, казалось, на языках всего мира.
Я велел сказать, что я убил твоего хозяина, и отныне ты принадлежишь мне. Я велел спросить, воин ли ты. Переводчик, преклонных лет араб, покачал головой:
— Нет, господин, этот неверный не воин, он просто сопровождал своего господина.
— Для чего? Ходил за конем? Чистил оружие?
— Этого понемногу. Но неверный говорит, что хозяин возил его с собой для увеселения и радости.
О клянусь бородой Пророка, конечно! Почему я не подумал об этом сразу? Наверное, потому, что мне и в голову бы не пришло подвергать опасности здоровье и красоту наложника, а уж тем более рисковать тем, что, лишившись защиты хозяина, он станет добычей в чужих руках. Такое сокровище, как ты, должно хранить в крепости, под охраной верных слуг!
Вот почему ты был так дивно прекрасен… Молочную кожу солнце опалило лишь на руках и лице, в вырезе твоей кольчуги было видно, как она светла и нежна. В твоих глазах, цвета рассветного неба, не было упорства и ярости истинно владеющего мечом, хотя держать его в руках ты был обучен. Твои волосы были серы от пыли, но мне доводилось видеть наложниц с Севера, твои кудри были того же странного цвета, что теплее серебра, но светлее золота.
Я велел сказать, что меня зовут Нур ад-Дин, и спросить твое имя. Но ты промолчал, опустив глаза. Тогда я велел сказать, что буду звать тебя Таир, что значит — птица.
Место тебе, как пленнику, было в обозе. Но я делил с тобой собственный небольшой шатер, я не мог решиться отпустить тебя. Слуга следил, чтобы ты не знал нужды в питье и пище — хоть ты пил простую воду и ел только сухие лепешки, — и чтобы легкая цепь, державшая твою щиколотку, не причиняла боли.
Воину всегда есть, чем занять себя в походе, даже если это просто ожидание врага. И не последний среди сотников великого Салах ад-Дина я возвращался на отдых, лишь когда солнце опускалось к линии горизонта.
Несколько раз я пытался говорить с тобой, но ты по-прежнему молчал, лишь изредка поднимая свои золотистые ресницы. Почему-то ты как завороженный следил, как мои пальцы перебирают четки во время вечерней молитвы, и я стал доставать их чаще, чтобы ты смотрел на мои руки, ловко ведущие счет отполированным деревянным бусинам из драгоценного сандала.
Не знаю, боялся ли ты, страшили ли тебя мои жесткие черные косы и горящие жаждой почти такие же черные глаза? Но я не подходил ближе, чем на пару шагов, и на второй день ты все-таки заснул на толстой шерстяной кошме, хотя первую ночь не сомкнул глаз, так и просидев у плотной стенки палатки, за которой тоскливо пели пески.
На третий день я вернулся раньше обычного. Я принес тебе подарок.
Я мог послать слугу в обоз принести украшений, доставшихся мне в этом походе, но это был первый дар тебе, а что значили золотые браслеты и камни, что можно купить на любом базаре?
Когда я подошел ближе и присел на край твоего походного ложа, ты подобрался, отодвигаясь дальше. Но я просто положил перед тобой кусок плотного шелка и увидел в твоих глазах удивление и любопытство. Ты протянул руку, и я кивнул. Ты развернул шелк, мимолетно и нежно погладив его пальцами… заставив коротко вспыхнуть мои скулы… ты ласков… и осторожно взял в ладони широкую стеклянную чашу для вина. И в свете масляного светильника разноцветные доли этого полу-раскрывшегося лотоса, разделенные золотыми полосками металла, бросали отсвет радуги на твое лицо, а я первый раз увидел твою улыбку.
Солнце следующего дня осветило горизонт, дымящийся клубами песка, поднятого сотнями копыт франкской конницы. Наши жеребцы, учуявшие врагов, как и мы сами, за много миль, бешено грызли мундштуки, пуская на крутые плечи пушистые пятна пены. Кому, кроме истинного воина, знаком этот разгорающийся как ветка сухого саксаула жар, наполняющий тело и душу?
Наши разведчики принесли весть о выдвижении врага еще на рассвете, и ближе к закату крестоносцы успели дойти до подножия Хаттина. У них не было воды, и добраться до источника они не успевали, ночью армия стала бы даже не добычей — жертвой.
Блистательный Салах ад-Дин повелел пропустить армию неверных к подошве Рогов, где те решили стать лагерем, а потом замкнуть кольцо и поджечь сухую степь вокруг.
Среди мертвых оказались двое рыцарей, один из которых был тебе хозяином, среди живых — раненный крестоносец и ты. Юный, прекрасный и ничем не похожий на воина.
Ты не говорил на языке Пророка. Я не понимал языка франков.
Должно быть, мы смогли бы объясниться, если бы твой старший товарищ, рыцарь в истертой, хоть и прочной, кольчуге и белом плаще с выцветшим красным крестом не лежал в беспамятстве от удара по голове.
Потому я позвал одного из многомудрых, сопровождавших наше войско и говоривших, казалось, на языках всего мира.
Я велел сказать, что я убил твоего хозяина, и отныне ты принадлежишь мне. Я велел спросить, воин ли ты. Переводчик, преклонных лет араб, покачал головой:
— Нет, господин, этот неверный не воин, он просто сопровождал своего господина.
— Для чего? Ходил за конем? Чистил оружие?
— Этого понемногу. Но неверный говорит, что хозяин возил его с собой для увеселения и радости.
О клянусь бородой Пророка, конечно! Почему я не подумал об этом сразу? Наверное, потому, что мне и в голову бы не пришло подвергать опасности здоровье и красоту наложника, а уж тем более рисковать тем, что, лишившись защиты хозяина, он станет добычей в чужих руках. Такое сокровище, как ты, должно хранить в крепости, под охраной верных слуг!
Вот почему ты был так дивно прекрасен… Молочную кожу солнце опалило лишь на руках и лице, в вырезе твоей кольчуги было видно, как она светла и нежна. В твоих глазах, цвета рассветного неба, не было упорства и ярости истинно владеющего мечом, хотя держать его в руках ты был обучен. Твои волосы были серы от пыли, но мне доводилось видеть наложниц с Севера, твои кудри были того же странного цвета, что теплее серебра, но светлее золота.
Я велел сказать, что меня зовут Нур ад-Дин, и спросить твое имя. Но ты промолчал, опустив глаза. Тогда я велел сказать, что буду звать тебя Таир, что значит — птица.
Место тебе, как пленнику, было в обозе. Но я делил с тобой собственный небольшой шатер, я не мог решиться отпустить тебя. Слуга следил, чтобы ты не знал нужды в питье и пище — хоть ты пил простую воду и ел только сухие лепешки, — и чтобы легкая цепь, державшая твою щиколотку, не причиняла боли.
Воину всегда есть, чем занять себя в походе, даже если это просто ожидание врага. И не последний среди сотников великого Салах ад-Дина я возвращался на отдых, лишь когда солнце опускалось к линии горизонта.
Несколько раз я пытался говорить с тобой, но ты по-прежнему молчал, лишь изредка поднимая свои золотистые ресницы. Почему-то ты как завороженный следил, как мои пальцы перебирают четки во время вечерней молитвы, и я стал доставать их чаще, чтобы ты смотрел на мои руки, ловко ведущие счет отполированным деревянным бусинам из драгоценного сандала.
Не знаю, боялся ли ты, страшили ли тебя мои жесткие черные косы и горящие жаждой почти такие же черные глаза? Но я не подходил ближе, чем на пару шагов, и на второй день ты все-таки заснул на толстой шерстяной кошме, хотя первую ночь не сомкнул глаз, так и просидев у плотной стенки палатки, за которой тоскливо пели пески.
На третий день я вернулся раньше обычного. Я принес тебе подарок.
Я мог послать слугу в обоз принести украшений, доставшихся мне в этом походе, но это был первый дар тебе, а что значили золотые браслеты и камни, что можно купить на любом базаре?
Когда я подошел ближе и присел на край твоего походного ложа, ты подобрался, отодвигаясь дальше. Но я просто положил перед тобой кусок плотного шелка и увидел в твоих глазах удивление и любопытство. Ты протянул руку, и я кивнул. Ты развернул шелк, мимолетно и нежно погладив его пальцами… заставив коротко вспыхнуть мои скулы… ты ласков… и осторожно взял в ладони широкую стеклянную чашу для вина. И в свете масляного светильника разноцветные доли этого полу-раскрывшегося лотоса, разделенные золотыми полосками металла, бросали отсвет радуги на твое лицо, а я первый раз увидел твою улыбку.
Солнце следующего дня осветило горизонт, дымящийся клубами песка, поднятого сотнями копыт франкской конницы. Наши жеребцы, учуявшие врагов, как и мы сами, за много миль, бешено грызли мундштуки, пуская на крутые плечи пушистые пятна пены. Кому, кроме истинного воина, знаком этот разгорающийся как ветка сухого саксаула жар, наполняющий тело и душу?
Наши разведчики принесли весть о выдвижении врага еще на рассвете, и ближе к закату крестоносцы успели дойти до подножия Хаттина. У них не было воды, и добраться до источника они не успевали, ночью армия стала бы даже не добычей — жертвой.
Блистательный Салах ад-Дин повелел пропустить армию неверных к подошве Рогов, где те решили стать лагерем, а потом замкнуть кольцо и поджечь сухую степь вокруг.
Страница 1 из 3
