Благословенному Салах ад-Дину не нужен был город, где правила неверная Эшива Триполитанская, ему было нужно, чтобы, испугавшись осады Тиверии, она отправила гонцов с просьбой о помощи в Акко. Там собирал главные силы франков граф Раймунд, и разве не поспешил бы он на призыв? Их-то и хотел выманить мудрый Салах ад-Дин, их-то и ждало наше войско у Хаттинских Рогов.
Добавить в моё избранное
9 мин, 43 сек 12970
— я прошептал эти слова, все еще отказываясь верить тому, что видел. А потом взвыл, как раненный зверь: — Кто посмел?!
— Он сам…
— Что?!
— Я не уследил… я виновен, о мой повелитель… Я вышел принести свежей воды… а когда пришел…
Он протянул трясущуюся руку и осторожно разжал кусок шелка, который сжимали твои пальцы… и на сухую землю упал осколок широкой стеклянной чаши, светло-желтый, как солнце… залитый твоей кровью…
Я опустился на колени и поднял слугу за ворот:
— Ступай, приведи крестоносца, того, что был тогда с моей Птицей…
Его привели скоро, немолодого уже воина, достойно принявшего плен.
— Говоришь ли ты на языке Пророка? — спросил я.
— Да, — ответил он.
— Как зовут тебя?
— Мои имя теперь ничего не значит.
— Ты знаешь этого юношу?
Крестоносец кивнул.
— Да. Его звали Гийом.
Я посмотрел в его усталые глаза и спросил:
— Ответь мне, неверный, я прошу у тебя правды… Отчего он сделал это?
Тот помолчал. Потом чуть наклонившись, отвел край одеяла.
— Я вижу на его ноге цепь. Но мы все, попавшие в плен, знаем, что мы отныне рабы. А еще я вижу на его коже следы. Тот, кто оставил их, овладел его телом, я прав?
— Да. Но ведь это должно было быть ему привычным…
Крестоносец распрямился так резко, что звякнули цепи.
— С чего ты взял это, сотник?
— В первый день он сказал моему многоязыкому, что был со своим господином для увеселения и радости, так разве он не наложник?
Он смотрел мне в глаза, а я чувствовал, как холод, вечный холод сковывает мою душу… Сейчас этот неверный произнесет слово, и я застыну навеки…
— Гийом был шутом. Он развлекал своего господина сказками и балладами, не было поэмы или легенды, которой бы он не знал. А еще он пел… пел как птица… Ты спросил почему? Его обесчестили, и он выбрал смерть.
Мы долго молчали. Потом я спросил:
— Как должно похоронить его, чтобы он упокоился с честью?
Франк покачал головой:
— Наш Господь прощает любой грех, кроме самоубийства. Ему не дозволены похороны в святой земле.
Я так и стоял на коленях у твоего последнего ложа, не чувствуя онемевших ног, и только и смог, что рассмеяться горько и тихо:
— Он выбрал честь. Твой бог бесчестен, если отвергает такой выбор.
Я велел похоронить тебя там же, где хоронили наших воинов, павших в этой битве. И возвести над тобой такой же курган.
Я не знал, вернусь ли когда-нибудь сюда, но это было неважно.
Я верил, что тебя, моя Птица, примет мой бог, раз твой оказался так глуп.
— Он сам…
— Что?!
— Я не уследил… я виновен, о мой повелитель… Я вышел принести свежей воды… а когда пришел…
Он протянул трясущуюся руку и осторожно разжал кусок шелка, который сжимали твои пальцы… и на сухую землю упал осколок широкой стеклянной чаши, светло-желтый, как солнце… залитый твоей кровью…
Я опустился на колени и поднял слугу за ворот:
— Ступай, приведи крестоносца, того, что был тогда с моей Птицей…
Его привели скоро, немолодого уже воина, достойно принявшего плен.
— Говоришь ли ты на языке Пророка? — спросил я.
— Да, — ответил он.
— Как зовут тебя?
— Мои имя теперь ничего не значит.
— Ты знаешь этого юношу?
Крестоносец кивнул.
— Да. Его звали Гийом.
Я посмотрел в его усталые глаза и спросил:
— Ответь мне, неверный, я прошу у тебя правды… Отчего он сделал это?
Тот помолчал. Потом чуть наклонившись, отвел край одеяла.
— Я вижу на его ноге цепь. Но мы все, попавшие в плен, знаем, что мы отныне рабы. А еще я вижу на его коже следы. Тот, кто оставил их, овладел его телом, я прав?
— Да. Но ведь это должно было быть ему привычным…
Крестоносец распрямился так резко, что звякнули цепи.
— С чего ты взял это, сотник?
— В первый день он сказал моему многоязыкому, что был со своим господином для увеселения и радости, так разве он не наложник?
Он смотрел мне в глаза, а я чувствовал, как холод, вечный холод сковывает мою душу… Сейчас этот неверный произнесет слово, и я застыну навеки…
— Гийом был шутом. Он развлекал своего господина сказками и балладами, не было поэмы или легенды, которой бы он не знал. А еще он пел… пел как птица… Ты спросил почему? Его обесчестили, и он выбрал смерть.
Мы долго молчали. Потом я спросил:
— Как должно похоронить его, чтобы он упокоился с честью?
Франк покачал головой:
— Наш Господь прощает любой грех, кроме самоубийства. Ему не дозволены похороны в святой земле.
Я так и стоял на коленях у твоего последнего ложа, не чувствуя онемевших ног, и только и смог, что рассмеяться горько и тихо:
— Он выбрал честь. Твой бог бесчестен, если отвергает такой выбор.
Я велел похоронить тебя там же, где хоронили наших воинов, павших в этой битве. И возвести над тобой такой же курган.
Я не знал, вернусь ли когда-нибудь сюда, но это было неважно.
Я верил, что тебя, моя Птица, примет мой бог, раз твой оказался так глуп.
Страница 3 из 3
