Отягощенное наследство

Болезнь

В полях, под снегом и дождем,

Мой милый друг,

Мой нежный друг,

Тебя укрыл бы я плащом

От зимних вьюг, От зимних вьюг.

А если мука суждена

Тебе судьбой,

Тебе судьбой,

Готов я скорбь твою до дна

Делить с тобой,

Делить с тобой.

«В полях, под снегом и дождем», Роберт Бернс.

Джинни умирала! Его рыжее солнышко, его огненная фея — она угасала, таяла, ускользала, как песок сквозь пальцы. И он ничего не мог сделать. Ничего! Гарри убил бы любую тварь, уничтожил бы любой артефакт, сам умер бы вместо нее, но, сколько он ни всматривался в тени, окружающие больничную койку, ни чудовищ, ни старых тетрадей, ни призрачных темных магов, не видел. Не с кем было сражаться, нечего уничтожать. Никто не предлагал Гарри обменять его жизнь на жизнь невесты. Все было просто и обыденно: неподвижное изможденное тело на узкой кровати, свечение чар, поддерживающих в нем жизнь, стойкий запах зелий. Болезнь пожирала Джинни, и он ничем не мог облегчить ее боль, не мог разделить с ней муку. Мог только сидеть рядом и шептать: «Ничего, мое солнце, ничего. Все будет хорошо, вот увидишь! Ты поправишься, и мы закатим свадьбу, какую еще свет не видывал! Мы позовем всех, кого знаем, накроем столы во дворе Хогвартса. Я уговорю Макгоннагал, она позволит… Мы будем танцевать на берегу озера — я научусь, обещаю! Джордж запустит свои фейерверки — красные, золотые, серебряные… Чарли приведет дракона. Настоящего! Ты будешь самой красивой невестой. Гоблины сделают диадему из самоцветов, такую, что твоя тетка онемеет от зависти».

Гарри не знал, слышит ли она его. Ответить, хотя бы взглядом, Джинни не могла — даже ее дыхание обеспечивали чары. Их причудливый узор пульсировал над ее лицом и грудью, становился тускло-синим на выдохе, превращая лицо Джинни в странную, почти нечеловеческую маску; на вдохе — белел, безжалостно освещая разрушительные следы болезни. Черты ее лица заострились, тонкая, сухая кожа казалась ломкой, как старый пергамент. Запавшие глаза беспокойно двигались под воспаленными веками. Потемневшие, потрескавшиеся губы приоткрылись в страдальческом оскале. Коротко остриженные волосы развились, потеряли блеск, липли ко лбу и щекам, казалось, ржавчина покрывает ее голову и осыпается на подушку. Гарри осторожно убирал со лба прилипшие пряди, едва касаясь кончиками пальцев, гладил брови. Теперь он понимал смысл слов: «в болезни и здравии»: Джинни, неподвижная, высохшая, похожая на мумию в светящемся саркофаге из чар, была бесконечно дорога ему.

Они должны были пожениться в середине августа. Завершив сезон, Джинни объявила о своем уходе из квиддича. И о помолвке. Она развила бурную деятельность по подготовке к свадьбе, привлекла к ней не только мать и братьев с женами, но и Невилла с Ханной, Луну, сестер Патил… Гарри опасался, что и ему придется принять участие в приготовлениях, но он лишь выбрал дату свадьбы. Джинни оказалась прекрасным организатором: она распределила фронт работ между своими помощниками — они выбирали цветы, договаривались с поварами, декораторами, музыкантами — за собой же оставила общее руководство и примерку платья. Свадебными хлопотами Джинни занималась, когда Гарри был на дежурстве, а все остальное время проводила время со своим женихом, чему он был безумно рад.

Это лето подарило ему ничем неомраченное, безоблачное счастье, какое возможно только в детстве. Они гуляли, взявшись за руки, валялись на траве в парке, кормили уток, катались на аттракционах, и Джинни визжала, взлетая к облакам. Она облизывала острым язычком эскимо, и его бросало в жар от этого зрелища. Лондон проплывал у них под ногами, когда они целовались на Чертовом колесе. Губы Джинни были прохладными и сладкими, как мороженое. Небо над ними раскинулось неправдоподобно синее, а воздух пах сладкой ватой.

Вдвоем с Джинни они ходили по адресам, выбирая дом, светлый, просторный, обязательно с садом. Однажды им предложили роскошный особняк, который был им не по средствам, да, и ни к чему. Почти половину третьего этажа занимала спальня с аквариумом во всю стену, с огромной круглой кроватью посередине и зеркалом на потолке. Целоваться они начали прямо на пороге, когда, открыв дверь, увидели это чудо. Джинни стянула с него рубашку до локтей и, спутав руки, потащила на кровать. Шелковые простыни скользили, а в зеркале отражались переплетенные тела. Они забыли о времени и смогли оторваться друг от друга, только услышав голос агента внизу. Спешно одевшись и затолкав испачканные простыни под кровать, они едва успели выскочить в коридор и сделать вид, что спускаются с четвертого этажа. Пока Джинни невозмутимо обсуждала с респектабельной дамой достоинства особняка, Гарри за ее спиной давился от хохота — закрывая дверь, он заметил кружевные трусики, выглядывающие из фарфоровой вазы. Больше с этим агентом они не встречались, а дом купили по соседству с Андромедой Тонкс.