Бах!

Представляя в красках, что сделает Юра, как он будет метаться, как будут скользить по подушке его волосы, если Отабек прижмёт его к постели в своём номере, постепенно раздевая зубами, губами находя все его нежные местечки. Если Отабек разыщет ту точку, где Юра спрятал песню сирены, которая притягивает его, будет дразнить её, выманивая наружу, пока Юра извивается под его губами, ошеломленный и растерявший все слова, как и сам Отабек.

Скрежет лезвий по льду застал Отабека врасплох, вырвав его из мечтаний, хотя он знал, что комбинированный прыжок у Юры будет — и кстати, это означало, что программа подходит к концу. Собрав волю в железный кулак, он задвинул подальше свои безрассудные мысли и сосредоточился на текущем моменте.

Он уже знал, ни словом не обговорив это с Юрой, безошибочно верный момент мелодии, в который Юре нужно, чтобы его подстрелили: тогда, когда в последний раз вокал поднимется в вой. Это был единственный возможный, наилучший выбор. Идеальный момент для рок-звезды.

Отабек сложил из пальцев пистолет и прицелился. Переждал вращение, и… вот оно.

Он выстрелил в Юру — «Бах!» — с ухмылкой показал Юра в его воспоминаниях, у бортика и прошлой ночью тоже, в клубе, где Юра появился как галлюцинация у задней стены, фантазм в пурпурном пиджаке, требующий свести ему трек;«Бах!» — с этой вечной ухмылкой; а Отабек был фигуристом и диджеем, и его чувство времени было безошибочным. Удовлетворенный, он наблюдал, как Юра элегантно падает на лёд в выверенном каскаде движений.

Идеально.

Приветствия толпы поднялись над угасающей музыкой. Отабек не обращал на них внимания.

Это он сделал: из-за него Юра заманчиво растянулся посреди катка, сбитый им лично. Это зрелище поглотило его. Хотелось пройтись языком по линии мышц на обнажённом животе; руки чесались запустить пальцы Юре за пояс штанов и стащить их вниз, отсосать ему прямо там, в центре катка, и чтобы Юрины пальцы в ответ восхитительно приятно тянули его за волосы.

Он застыл, выпрямив спину, борясь с собой, чтобы оставаться неподвижным. Сейчас не время. Возможно, оно не наступит никогда. Все его опасения вернулись, напомнив, какая это в действительности глупая идея — развлекаться такими фантазиями. Отабек не должен — и не будет — ожидать чего-то большего, чем дружба, которой его уже одарили. Конечно, у Юры было непристойное выражение лица, когда Отабек стаскивал с него перчатки, но это было в разгар представления; никто не обещал, что оно выйдет за пределы катка, из круга огней софитов, прочь от давящего восторга толпы.

В конце концов, Юра был артистом. Способность пробудить эмоции у зрителей была неотъемлемой частью сущности любого фигуриста, её также делили на очки и категории, сравнивали со стандартом, высчитывали числовой результат, который потом предъявляли всему миру. Не было ни малейшего намека на то, что Юра и правда имел в виду то, что, как казалось, обещали его глаза, да и знал ли он вообще, что от этого обещания у Отабека глубоко внутри искрит и воспламеняется что-то, не поддающееся определению? Отабеку просто придётся довольствоваться тем, как он будет перебирать сегодняшнюю программу секунда за секундой, когда ночью окажется один в своем гостиничном номере.

Простыни он угваздает. Не забыть бы оставить горничной побольше чаевых.

На катке включили общее освещение, и Юра поднялся со льда, улыбаясь; их глаза снова встретились. И черт его знает, что разглядел на лице Отабека Юра, но усмешка его заострилась и стала дикой, словно он точно знал, что происходит у Отабека в голове и хотел поучаствовать.

Всякая мысль о самоконтроле испарилась, как начисто высыхает грязная лужица в пустыне, под опаляюще жарким выражением Юриного лица.

Это не было опрометчивым неведением, как предполагал Отабек. Черт, это не было даже напускной скромностью. Это всё было нарочно; так смотреть мог лишь тот, кто точно знал, какой произвёл эффект, и получал удовольствие от расчетливого хода. Это был взгляд триумфатора.

Юра всё спланировал. А Отабек нехило так влип.