Фандом: Песнь Льда и Огня. Джон и Санса делят безверие и тишину Богорощи, словно хлеб за обеденным столом. Им комфортно в молчании, сидя плечом к плечу.
Добавить в моё избранное
7 мин, 50 сек 5853
Санса Старк не молится богам, ни Старым, ни Новым. Джону нет нужды спрашивать об этом, он просто знает, видит — Санса больше не надеется ни на кого и ни на что, только на собственные силы. Эта девочка, казавшаяся легкомысленным летом, далёким, непостижимым, чужим, превратилась в зиму, и внутри неё, подобно цветам, умерли все прежние мечты и идеалы.
И всё же Джон встречает Сансу в Богороще, сидящую у сердце-дерева, фигурка в тёмном плаще средь белоснежных снегов.
Джон не спрашивает, зачем Санса пришла, знает — она ищет и находит простое уединение со своими мыслями. И он в поисках тишины сбежал из залов Винтерфелла к ледяной глади озера, к огромному древу с красной листвой, хотя тоже не верит в Богов. Не после того, как открыл глаза на каменном столе, познав чёрный вкус настоящей пустоты. Странно, конечно, это должно бы прибавить ему истовой веры, заставить поклоняться разом Р'глору, Старице, Кузнецу, Воину, всем прочим, чьих же ещё рук дело его возвращение, коль не богов? И всё же Джон больше не верит.
Санса сидит не под сенью багряной листвы, а чуть поодаль. Должно быть, на этом месте любила располагаться её мать, чтоб не видеть ужасной, кровавой улыбки на стволе Чардрева. Джон устраивается на валуне почти меж корней, так близко, что можно протянуть руку и коснуться лика на стволе. Лишь потом осознаёт, что выбрал место отца.
Листья шелестят, будто пытаясь что-то сказать. Солнце едва пробивается сквозь небесную, серую завесу, и совершенно не греет. Воздух морозный, обжигает дыхание. Начинает падать снег, мелкими крупинками, грозящими через несколько часов превратиться в настоящую вьюгу, но до той поры ещё есть время.
У Сансы глаза Талли, но она смотрит на Джона, вторгшегося в её одиночество, удивлённо и мягко. В её лице без труда угадываются черты Кейтилин, но не искажены пренебрежением или равнодушием. Она поднимается со своего места, придерживая длинные полы плаща, присаживается рядом, своей теплотой разрушая всякие воспоминания о мачехе.
Джон и Санса делят безверие и тишину Богорощи, словно хлеб за обеденным столом. Им комфортно в молчании, сидя плечом к плечу.
— Ты никогда не рассказывал, — наконец произносит Санса. — О том, что ты видел, когда попал… Туда. По ту сторону. И что изменилось.
— Потому что нечего рассказывать. — Джон пожимает плечами. Санса глядит пытливо, явно не особо рассчитывает услышать о пирах, ведущихся с Кузнецом, или о танцах с Девой, но всё же ей интересно. Он выбирает безобидный ответ, отчего-то щадя чувства сестры: — Я не видел ничего. Закрыл глаза на морозе, очнулся тоже на морозе, только голым и в одиночестве.
Губы Сансы трогает мимолётная улыбка. Но по глазам видно — такой ответ устраивает её лишь отчасти, и в каком-то роде она ловит его на лжи.
Джон не хочет говорить, что, возвратившись, силился соединить воедино осколки себя прошлого. Не вышло. Теперь он смутно помнит как учил стрелять из лука Рикона, ворчание Арьи по поводу вышивания, встречу с Роббом перед отбытием на Стену и его смех, первые слова и вкус губ Игритт, мандраж перед схваткой в Чёрном замке. Ему вовсе не хочется произносить вслух, что отныне самые яркие и живые его чувства, воспоминания принадлежат Битве за Винтерфелл. Что в его жизни появилась чёткая и нерушимая граница между «до» и«после».
Так много, что он хотел бы оставить только для себя и никогда не выскажет. И всё же кое-что Джон почему-то произносит:
— Я знал, кем хотел быть. Я хотел быть лордом-командующим, это мой долг, моё решение. И это отобрали мои же люди. Все, во что я верил, оказалось разрушено. Вот что изменилось.
Санса склоняет голову набок и ободряюще улыбается. Смотрит Джону в глаза, подбирая нужные и слова, и конечно же, как всегда находит:
— Могу сказать только то, что все мои идеалы тоже разбивали вдребезги. И не раз. Но, похоже, мы оба смогли найти для чего жить дальше.
Санса больше не требует слов, словно чувствуя всё невысказанное, сжимает его ладонь, и сквозь перчатки он будто бы ощущает тепло её рук. Налетает порыв ветра, сметающий снег с остатков листвы прямиком на головы, ледяная пудра касается лба и щёк. Санса взвизгивает и смеётся, позволяя Джону стряхнуть снежинки с меховой оторочки на её капюшоне и воротнике, и сама проделывает то же, мягко касается его плеч.
Джон Сноу в очередной раз думает, как же причудливо судьба плетёт свои кружева, раз единственная девушка, чей смех наполняет теплом его сердце, единственная, кого ему хочется прижать к груди и оберегать — это Санса Старк.
Джон корит себя, ведь он не должен любоваться тем, как губы дочери Неда Старка складываются в улыбку.
— Думаю, как король ты имеешь право не просить, а требовать у неё помощи, — Санса с изяществом истинной леди отрезает кусочки от жареного бедра курицы.
— Она Таргариен, и у неё три дракона, — напоминает Джон.
И всё же Джон встречает Сансу в Богороще, сидящую у сердце-дерева, фигурка в тёмном плаще средь белоснежных снегов.
Джон не спрашивает, зачем Санса пришла, знает — она ищет и находит простое уединение со своими мыслями. И он в поисках тишины сбежал из залов Винтерфелла к ледяной глади озера, к огромному древу с красной листвой, хотя тоже не верит в Богов. Не после того, как открыл глаза на каменном столе, познав чёрный вкус настоящей пустоты. Странно, конечно, это должно бы прибавить ему истовой веры, заставить поклоняться разом Р'глору, Старице, Кузнецу, Воину, всем прочим, чьих же ещё рук дело его возвращение, коль не богов? И всё же Джон больше не верит.
Санса сидит не под сенью багряной листвы, а чуть поодаль. Должно быть, на этом месте любила располагаться её мать, чтоб не видеть ужасной, кровавой улыбки на стволе Чардрева. Джон устраивается на валуне почти меж корней, так близко, что можно протянуть руку и коснуться лика на стволе. Лишь потом осознаёт, что выбрал место отца.
Листья шелестят, будто пытаясь что-то сказать. Солнце едва пробивается сквозь небесную, серую завесу, и совершенно не греет. Воздух морозный, обжигает дыхание. Начинает падать снег, мелкими крупинками, грозящими через несколько часов превратиться в настоящую вьюгу, но до той поры ещё есть время.
У Сансы глаза Талли, но она смотрит на Джона, вторгшегося в её одиночество, удивлённо и мягко. В её лице без труда угадываются черты Кейтилин, но не искажены пренебрежением или равнодушием. Она поднимается со своего места, придерживая длинные полы плаща, присаживается рядом, своей теплотой разрушая всякие воспоминания о мачехе.
Джон и Санса делят безверие и тишину Богорощи, словно хлеб за обеденным столом. Им комфортно в молчании, сидя плечом к плечу.
— Ты никогда не рассказывал, — наконец произносит Санса. — О том, что ты видел, когда попал… Туда. По ту сторону. И что изменилось.
— Потому что нечего рассказывать. — Джон пожимает плечами. Санса глядит пытливо, явно не особо рассчитывает услышать о пирах, ведущихся с Кузнецом, или о танцах с Девой, но всё же ей интересно. Он выбирает безобидный ответ, отчего-то щадя чувства сестры: — Я не видел ничего. Закрыл глаза на морозе, очнулся тоже на морозе, только голым и в одиночестве.
Губы Сансы трогает мимолётная улыбка. Но по глазам видно — такой ответ устраивает её лишь отчасти, и в каком-то роде она ловит его на лжи.
Джон не хочет говорить, что, возвратившись, силился соединить воедино осколки себя прошлого. Не вышло. Теперь он смутно помнит как учил стрелять из лука Рикона, ворчание Арьи по поводу вышивания, встречу с Роббом перед отбытием на Стену и его смех, первые слова и вкус губ Игритт, мандраж перед схваткой в Чёрном замке. Ему вовсе не хочется произносить вслух, что отныне самые яркие и живые его чувства, воспоминания принадлежат Битве за Винтерфелл. Что в его жизни появилась чёткая и нерушимая граница между «до» и«после».
Так много, что он хотел бы оставить только для себя и никогда не выскажет. И всё же кое-что Джон почему-то произносит:
— Я знал, кем хотел быть. Я хотел быть лордом-командующим, это мой долг, моё решение. И это отобрали мои же люди. Все, во что я верил, оказалось разрушено. Вот что изменилось.
Санса склоняет голову набок и ободряюще улыбается. Смотрит Джону в глаза, подбирая нужные и слова, и конечно же, как всегда находит:
— Могу сказать только то, что все мои идеалы тоже разбивали вдребезги. И не раз. Но, похоже, мы оба смогли найти для чего жить дальше.
Санса больше не требует слов, словно чувствуя всё невысказанное, сжимает его ладонь, и сквозь перчатки он будто бы ощущает тепло её рук. Налетает порыв ветра, сметающий снег с остатков листвы прямиком на головы, ледяная пудра касается лба и щёк. Санса взвизгивает и смеётся, позволяя Джону стряхнуть снежинки с меховой оторочки на её капюшоне и воротнике, и сама проделывает то же, мягко касается его плеч.
Джон Сноу в очередной раз думает, как же причудливо судьба плетёт свои кружева, раз единственная девушка, чей смех наполняет теплом его сердце, единственная, кого ему хочется прижать к груди и оберегать — это Санса Старк.
Джон корит себя, ведь он не должен любоваться тем, как губы дочери Неда Старка складываются в улыбку.
— Думаю, как король ты имеешь право не просить, а требовать у неё помощи, — Санса с изяществом истинной леди отрезает кусочки от жареного бедра курицы.
— Она Таргариен, и у неё три дракона, — напоминает Джон.
Страница 1 из 3
