Фандом: Ориджиналы. Это в самом деле так. С той лишь разницей, что у нее никогда не было такого детства, как сейчас. О ней никто не заботился так, как заботится Хосе. Её не заставляли есть, когда она не хотела. Ей не рассказывали истории, когда ей было скучно. С ней не сидели молча, когда накатывала непонятная тоска.
Добавить в моё избранное
6 мин, 46 сек 5472
— Кастаньеты! — шипит вдруг Лидия и, нащупав похолодевшими руками две ложки, невесть как оставшиеся в комнате от завтрака, берет их и начинает отбивать хорошо знакомый им обоим ритм, подпевая без слов: «Тра-ла-ла-ла-ла-ла»… — потом легонько подталкивает коленом Хосе, принуждая петь свою партию. И он подчиняется, как подчинялся раньше, и поет. Вполголоса, стараясь не слишком заглушать ее шипение: — Attends un peu, Carmen, rien qu'un moment… arrete!
Потом изображает трубу… И приходит в себя только от судорог, пробегающих по стиснутым рукам Лидии. Она лежит на подушках, закрыв глаза, и тени ползут по ее заострившемуся лицу. Из-под век неслышно текут слезы. Хосе наклоняется к ней, поглаживая ее по волосам, и эти мгновения сопровождаются ужасной, томительной болью в сердце.
— Победитель забирает все… Не петь мне больше, — шепчет она, и тенор отмечает, что у нее не осталось сил даже на плач. Каждое слово дается ей с трудом. — Не петь… Я помню: ты собирался играть «Кармен». Сыграй ее за нас двоих, Хосе. Ты только что видел последний выход ла Фуэнте.
— Не говори чушь! — вспыхивает он. — Ты знаешь, что это неправда! Мы еще споем вместе! Мы с тобой еще будем царить на мировой сцене! Да мы…
Он замолкает, подавленный собственной ложью. Он чувствует, что она понимает свое положение, и это обезоруживает его, заставляет поверить в собственную беспомощность. Он ненавидит казаться слабым. Это ассоциируется у него с клиникой в Зальцбурге, где к пациентам проявляли такую заботу, что они иногда превращались в слабовольных тиранов, не способных бороться ни с собой, ни с болезнью. Он на мгновение отворачивается от Лидии и чувствует у себя на запястье ее руку. Она, больная, находит в себе силы успокаивать его. Сознание этого приводит его в такое замешательство, что он некоторое время не осознает, что делает Лидия. Лишь через минуту до него доходит, что она, вопреки обыкновению, с тоской смотрит на фарфоровые фигурки, стоящие на белой простыне.
— Чего тебе хочется? — спрашивает он скорее у себя, чем у нее. Она и не замечает этого вопроса, все глядит на испанцев и тихо чему-то улыбается. Он тоже переводит взгляд на живописную группку, и вдруг фигурки словно оживают, появляются амфитеатр, горячие ступени-сидения и мягкие подушечки. Дамы, в нарядах пятидесятых годов, с зонтиками и огромными белыми шляпами, оживленно переговариваются между собой. На арену выходит тореадор; он кланяется, сверкая улыбкой. Следом за ним выпускают быка. Слышится постукивание кастаньет: это Кармен начала на специальном постаменте свой танец. Странно, но эта Кармен похожа на Лидию. «Кар-мен! Кар-мен!» — скандирует толпа. Цыганка вызывающе смотрит на нее, однако в ее глазах можно заметить и некую горечь.
Хосе моргает и вновь возвращается к постели больной. Та лежит, прикрыв глаза и покачивая тонкой рукой в такт собственным мыслям. Серая маска лица сливается с подушкой. Мокрые дорожки слез пересекают морщинки рядом с переносицей. Ей тяжело, тоскливо лежать без движения в холодной Австрии.
— Отвези меня в Испанию! — просит она, стискивая его руку своими холодными пальцами. Печальные глаза мгновенно высыхают, словно слезы в них кончились. Хосе непонимающе смотрит на нее, машинально поглаживая по запястью, потом встает и уходит, плотно прикрыв дверь. Она остается лежать, глотая невысказанное.
Возвращается он лишь через полтора часа. Тяжело вбегает в комнату, с размаху садится на стул, пытаясь отдышаться и держась за сердце. Потом, встретив нетерпеливый взгляд Лидии, осторожно вкладывает ей в руку две крепкие бумажки — билеты. Они приятно хрустят и пахнут типографией, как только что изданная партитура оперы. Она любит этот запах; он всегда напоминает ей о былых временах, когда она еще могла петь.
— Спасибо, — шепчет она и с усилием подносит его руку к губам в знак благодарности. Он качает головой: не за что. И улыбается глазами…
Потом изображает трубу… И приходит в себя только от судорог, пробегающих по стиснутым рукам Лидии. Она лежит на подушках, закрыв глаза, и тени ползут по ее заострившемуся лицу. Из-под век неслышно текут слезы. Хосе наклоняется к ней, поглаживая ее по волосам, и эти мгновения сопровождаются ужасной, томительной болью в сердце.
— Победитель забирает все… Не петь мне больше, — шепчет она, и тенор отмечает, что у нее не осталось сил даже на плач. Каждое слово дается ей с трудом. — Не петь… Я помню: ты собирался играть «Кармен». Сыграй ее за нас двоих, Хосе. Ты только что видел последний выход ла Фуэнте.
— Не говори чушь! — вспыхивает он. — Ты знаешь, что это неправда! Мы еще споем вместе! Мы с тобой еще будем царить на мировой сцене! Да мы…
Он замолкает, подавленный собственной ложью. Он чувствует, что она понимает свое положение, и это обезоруживает его, заставляет поверить в собственную беспомощность. Он ненавидит казаться слабым. Это ассоциируется у него с клиникой в Зальцбурге, где к пациентам проявляли такую заботу, что они иногда превращались в слабовольных тиранов, не способных бороться ни с собой, ни с болезнью. Он на мгновение отворачивается от Лидии и чувствует у себя на запястье ее руку. Она, больная, находит в себе силы успокаивать его. Сознание этого приводит его в такое замешательство, что он некоторое время не осознает, что делает Лидия. Лишь через минуту до него доходит, что она, вопреки обыкновению, с тоской смотрит на фарфоровые фигурки, стоящие на белой простыне.
— Чего тебе хочется? — спрашивает он скорее у себя, чем у нее. Она и не замечает этого вопроса, все глядит на испанцев и тихо чему-то улыбается. Он тоже переводит взгляд на живописную группку, и вдруг фигурки словно оживают, появляются амфитеатр, горячие ступени-сидения и мягкие подушечки. Дамы, в нарядах пятидесятых годов, с зонтиками и огромными белыми шляпами, оживленно переговариваются между собой. На арену выходит тореадор; он кланяется, сверкая улыбкой. Следом за ним выпускают быка. Слышится постукивание кастаньет: это Кармен начала на специальном постаменте свой танец. Странно, но эта Кармен похожа на Лидию. «Кар-мен! Кар-мен!» — скандирует толпа. Цыганка вызывающе смотрит на нее, однако в ее глазах можно заметить и некую горечь.
Хосе моргает и вновь возвращается к постели больной. Та лежит, прикрыв глаза и покачивая тонкой рукой в такт собственным мыслям. Серая маска лица сливается с подушкой. Мокрые дорожки слез пересекают морщинки рядом с переносицей. Ей тяжело, тоскливо лежать без движения в холодной Австрии.
— Отвези меня в Испанию! — просит она, стискивая его руку своими холодными пальцами. Печальные глаза мгновенно высыхают, словно слезы в них кончились. Хосе непонимающе смотрит на нее, машинально поглаживая по запястью, потом встает и уходит, плотно прикрыв дверь. Она остается лежать, глотая невысказанное.
Возвращается он лишь через полтора часа. Тяжело вбегает в комнату, с размаху садится на стул, пытаясь отдышаться и держась за сердце. Потом, встретив нетерпеливый взгляд Лидии, осторожно вкладывает ей в руку две крепкие бумажки — билеты. Они приятно хрустят и пахнут типографией, как только что изданная партитура оперы. Она любит этот запах; он всегда напоминает ей о былых временах, когда она еще могла петь.
— Спасибо, — шепчет она и с усилием подносит его руку к губам в знак благодарности. Он качает головой: не за что. И улыбается глазами…
Страница 2 из 2
