Башня

Месть у Ильмаре вышла великолепная; сил даже смотреть не было, только запрокинуть голову, мимолетно ощутив, как потянуло место укуса, и не вскидывать, не вскидывать, кому сказал, бедра навстречу. И в одеяло вцепиться, чтобы точно не наставить новых синяков.

— Что-что? — Ильмаре наклонился ниже, прерывисто дыша ему в рот, но не целуя. — Ты что-то сказать хотел? — он невыносимо медленно поднялся, замер, а затем с силой насадился, сжимаясь так, чтобы точно стало до звезды на все остальное.

Реакция Айтира на это была, безусловно, лучшим подарком — и послушание, и дыхание и даже зажмуренные глаза, все это так заводило, что он и сам практически потерял голову. В какой-то момент, глядя на будто специально выставленную бледную шею, он вновь наклонился и провел языком от ложбинки с филактерией до самого подбородка, в конце поднимаясь еще выше и кусая уже за ухо.

Айтира хотелось вмять в себя, впитать, сожрать. И, желательно, все сразу.

Вышло немножко иначе. Зубы, сжавшиеся на чувствительном, даже слишком, ухе, немного привели в чувство. Боль слегка прочистила Айтиру голову, достаточно, чтобы поймать Ильмаре и сжать, не давая двигаться.

— Слишком быстро! — на одном выдохе сообщил он и закусил губу, понимая, что если Ильмаре и дальше так издеваться будет — все закончится, едва начавшись.

Тот только фыркнул. Даже зафиксированный, прыти он не растерял и, обхватив Айтира за плечи, прижался еще теснее и начал заваливаться на бок, намекая, что можно и подмять его под себя. Айтир охотно поддался, помогая перекатиться и теперь оказываясь сверху. Еще и руками уперся, приподнявшись, чтобы не наваливаться сразу.

Такая поза казалась Ильмаре наиболее открытой и самой приятной, особенно с тем, кто нравился до покалывания в сердце. Седые волосы занавесью свесились вокруг, легли на плечи, закрывали собой весь остальной мир, будто говоря — сосредоточь внимание только на том, кто рядом.

— Твой черед, — Ильмаре выгнулся навстречу, забрасывая руки за голову и хватаясь за брус изголовья. С раскинутыми ногами, вытянувшийся, он даже голову запрокинул, без слов говоря: все твое, бери.

Выставленная напоказ шея выглядела настолько провокационно, что Айтир не удержался — прихватил зубами, мягко, стараясь не сдавливать, только дать ощутить, тут же зализал укушенное, чуть сдвинулся в сторону, укусил еще… Это незамысловатое действо помогало немного успокоиться, потому что сейчас Ильмаре вызывал ровно одно желание: брать и… гм, брать. От души и с размахом, чтобы только задыхаться и кричать мог.

Но возбуждение еще оставалось слишком сильным, и Айтир все метил и метил шею, едва-едва толкаясь, больше дразня и лаская, давая себе передышку. Уж с чем-чем, а с самоконтролем у некромантов всегда все было прекрасно, и первого раза хватило, чтобы разобраться с ощущениями и понять, что надо брать себя в руки. А когда шея оказалась искусана полностью — он принялся за плечи, то одной, то второй рукой оглаживая все, что попадалось под них. Прекратил, только когда Ильмаре плавным движением закинул ногу ему на плечо. Замер, разглядывая: так получалось еще более открыто. Ильмаре лишь усмехнулся: выгнуться он мог без труда, хоть обе ноги на плечи клади. Так ведь удобнее будет. И прия-я-ятнее.

Последнее, кажется, он все-таки протянул вслух. Не смог удержаться, шея горела от укусов и, не будь у него в заднице чего-то поинтереснее, Ильмаре запросто мог бы кончить только в процессе неспешного покусательства. Это было невыносимо хорошо, жарко и дразняще. И ново и диковинно — понимание, что спешить совершенно не нужно, можно вот так вытянуться и действительно наслаждаться процессом.

Руки он опустил, только теперь не держался за Айтира, а кусал костяшки, пальцы, впивался даже в запястья, лишь бы не стонать совсем уж бесстыдно, до сипа. Не мог лежать спокойно, настолько правильно приходились возобновившиеся неторопливые толчки — то метался, невольно пытаясь опустить ногу, то вновь вытягивался, то непроизвольно сжимался, хоть и чуял нутром, что так Айтир кончит быстрее.

Плевать.

И он второй раз подряд получил разрядку, практически не прикасаясь к себе. Этот раз был совершенно ослепляющим и оглушающим: Ильмаре не понял, кричал ли, или молча выгнулся, зажмурился, или глаза оставались открытыми. В ушах зашумело так, словно его с размаху швырнули на глубину, в темный омут, из горячего летнего дня в ледяную воду, словно кипятком окатило, дернуло по нервам, скрутило почти болезненным освобождением. И только долгие, долгие мгновения спустя он попытался вдохнуть, сфокусироваться на лице Айтира, которое было то ли совсем близко, то ли на расстоянии вытянутой руки. Все плыло и никак не хотело возвращаться в нормальное состояние. Он даже не мог понять, кончил ли Айтир. Но вопрос расслышал:

— Ильмаре? Ты живой?

— Нет, — хрипло выдал он, тяжело дыша. — Умер и восстал.